Мертвые души не поют - Юсси Адлер-Ольсен

— Эвакуировать одну из главных туристических достопримечательностей страны... в субботу? — Ассад поморщился, доставая телефон из кармана. — Это влетит полиции в копеечку, Хелена.

— Я думаю о безопасности людей. В замке наверняка уже полно детей из хора и зрителей. Детей, Ассад.

— Хорошо. — Ассад набрал номер и прижал трубку к уху. — Я звоню Розе, пусть объявляет эвакуацию и сама мчится к Кронборгу на всех парах. А мы по дороге заедем проверить Берга.

Глава 63

Якоб

Маршрут Якоба из Эльсинора пролегал по тихим улочкам с частными домами и гравийным дорогам дачного поселка, пока не вывел его к обширному лесному массиву к западу от города.

Дорогу по этим проселкам он выучил наизусть. Утром он сбросил настройки своего айфона до заводских и подбросил его в велосипедную корзину соседской девчонки. Она казалась одинокой и заброшенной, но сегодня днем так тепло улыбнулась ему. Возможно, она обрадуется неожиданному подарку. СИМ-карту он выбросил в окно по дороге сюда. Добравшись до Австрии, он купит новый телефон. А пока придется обходиться старенькой «Нокиа», которую он нашел в коробке с хламом в редакции, и предоплаченной картой, купленной несколько месяцев назад в сомнительном киоске у стадиона «Брённбю».

Он вспотел, когда машина въехала под сень деревьев — от напряжения и облегчения. Пока всё шло как по маслу. С билетом в руках можно было беспрепятственно пройти в замок Кронборг, и он именно так и поступил. Накинув пиджак и надев маску, он незаметно проскользнул в ворота следом за группой китайских туристов и их гидом с флажком.

Бальный зал на третьем этаже, как и ожидалось, не пустовал. Посетители неспешным потоком сновали туда-сюда, разглядывая старинные гобелены, а музыканты небольшого оркестра, который должен был аккомпанировать хору мальчиков, сосредоточенно настраивали инструменты. Никто не обратил на него внимания, когда он незаметно снял канцелярскую резинку с пенала, положил коробочку у подножия дирижерского пульта и удалился. Время и тщеславие Конрада сделают всё остальное.

Он огляделся. Лес стоял стеной по обеим сторонам шоссе. До заката оставалось еще несколько часов, но блеклый серый осенний свет уже едва пробивался сквозь густые кроны. Он выключил фары и свернул на просеку, припарковавшись за штабелем поваленных сосен. Выйдя из машины, натянул черную куртку, поправил воротник и присел на откинутый борт багажника с пачкой хлебцев и термосом с молоком и медом. Тепло и сладость напитка разлились по телу, даря приятное умиротворение.

Вдруг на землю прямо перед ним опустился черный дрозд.

— Хочешь?

Он протянул ладонь с парой крупных крошек. Птица подобралась ближе, вспорхнула на штабель бревен, склонила голову набок и уставилась на него, издав пару мелодичных трелей. Безупречный короткий мотив. Это показалось ему знаком. Разве они с этой птицей не были слеплены из одного теста? Невзрачные с виду, недооцененные, презираемые всеми существа — ровно до тех пор, пока не откроют рот.

— Бери, не бойся. — Он протянул ладонь чуть дальше и свистом в точности повторил птичий напев.

Дрозд склонил голову на другой бок. Его черные бусинки глаз блеснули. Вдруг птица издала противный, хриплый клекот и улетела.

— Паршивая тварь, — злобно бросил он ей вслед.

Он посмотрел на часы. 15:35. До начала концерта в Кронборге оставалось меньше часа.

Согласно программе, хор мальчиков под руководством Конрада Хорстена должен был исполнить «Утреннюю песнь» из баллады «Дочь альва» Нильса Гаде. Ирония судьбы была настолько издевательской, что Якоб едва сдерживал усмешку. Ведь именно у этого великого датского композитора Якоб когда-то позаимствовал свою новую фамилию. И именно эту песню Оле Хорстен заставил его исполнить в 1989 году, когда после нескольких недель в больнице Якоб должен был пройти прослушивание.

Якоб глубоко вздохнул. Сделал глоток из термоса. Каждый раз, когда он вспоминал тот день тридцать четыре года назад, боль в горле усиливалась — словно связки отекали, начиная душить его изнутри. В тот день в 1989 году школьный двор был буквально усыпан дроздами, вспоминал он. За ночь выпало пара сантиметров снега, и озябшие птицы сгрудились под скамейками у стены, выискивая крошки от детских завтраков. Ему пришлось пробираться сквозь стаю, буквально распинывая птиц ногами, чтобы войти в боковую дверь и спуститься в раздевалку в подвале, где жаром дышали трубы отопления под потолком, а эхо было особенно гулким.

Он попытался пропеть гамму, чтобы разогреть связки. Самый обычный мажор, сущая ерунда, но уже на третьей ноте его голос сорвался. Он попробовал снова, но звук со скрипом соскользнул, точно велосипедная шина при резком торможении. Он откашлялся, попытался взять на октаву выше, но вышло не просто плохо — звук был фальшивым, похожим на кудахтанье больной курицы. Он поменял позу, похлопал себя по груди, помассировал шею, но тщетно: в этой жалкой гамме он доползал лишь до четвертой ноты, после чего неизбежно фальшивил.

В своей голове он отчетливо слышал, как должна звучать нота — чистая фа. Но из его рта вырывался лишь сиплый, надорванный скрежет. Он сделал глоток сладкого молока, которое Лизе налила ему с собой в термос, но и это не помогло. Казалось, на его голос наложили какой-то грязный фильтр, словно он пел через ржавый рупор. Но как убрать эту ржавчину и грязь из горла?

Может, если прокричаться, голос очистится? Может, Бог услышит его и поможет, если он закричит изо всех сил? Не мог же Господь допустить, чтобы такой голос пропал... Не мог ведь?

И десятилетний Якоб стоял в подвале и кричал, надеясь пробиться к чистому звуку. Он кричал в стену, кричал в потолок, кричал на свое отражение в зеркале — орал до тех пор, пока не показалось, что его легкие сейчас вылетят через рот.

Когда он вошел в кабинет Оле Хорстена, во рту стоял отчетливый вкус крови.

— Садись, Сольвиг. — Оле Хорстен даже не поднял головы от голубоватого листа бумаги, который держал перед собой. — Ты ведь прошел обследование у Бондесена? — Хорстен, казалось, по нескольку раз перечитывал одни и те же строчки.

Якоб кивнул. Накануне он целый час провел в кабинете отоларинголога. Врач проводил свои тесты в абсолютном молчании, под конец даже не попрощался. Просто ободряюще положил руку ему на плечо, когда всё закончилось.

Хормейстер наконец поднял глаза:

— Ты готов напеть первый куплет «Утренней песни» из