Когда кончается детство - Александр Владимирович Чхаидзе

Залико увидел, как вывел Гелава своей прекрасной авторучкой красивую, как лебедь, двойку.

— Учишь, учишь — все равно двойка!.. Лучше уж не учить… — заворчал Залико.

Когда Гелава ставил отметку в журнал, его лицо выразило такое удовольствие, что Тамаз подумал: «Некоторым учителям, верно, нравится ставить двойки».

Гелава приступил к объяснению нового урока. Он медленно прохаживался по комнате, неторопливо и внятно произносил каждое слово, словно наслаждался звучанием своего голоса. Залико, успев позабыть о полученной двойке, опять раскрыл на коленях книгу.

В классе слышался только бархатный баритон Гелавы.

Но вот он замолк. Наступившая тишина заставила Залико насторожиться. Он поднял голову и наткнулся на взгляд стоящего рядом учителя. С перепугу Залико сунул книгу Тамазу.

Тот положил ее в портфель.

— Только что ты получил двойку… — сказал Гелава.

Залико встал.

— Дома уроков не готовишь. Вместо того чтобы хоть в классе послушать объяснения учителя, читаешь посторонние книги! Дай ее сейчас же!

Залико молчал.

— Менабде, ты слышишь?

— Книга не его, — сказал Тамаз, вставая.

— Это не имеет значения. Ну, я жду.

— Не могу… Она чужая, я должен ее вернуть.

Гелава пристально посмотрел на Тамаза.

— Миндадзе, и это ты называешь дружбой?

Гелава второй раз на сегодняшнем уроке говорит об их дружбе. Тамаз не сдержался:

— Мы дружим как умеем, по своему пониманию…

Класс притих.

Гелава стукнул кулаком по парте:

— Нахал!

Чернильница упала с парты и разбилась.

Тамаз побледнел и с такой силой сжал руками крышку парты, что пальцы у него заболели.

— Я обязан выслушать учителя, но совершенно не обязан выслушивать оскорбления…

Лицо у Гелавы исказилось, шея напряглась.

— Сейчас же вон из класса!.. Убирайся! — крикнул он.

Тамаз молча взял свой портфель и вышел.

* * *

Леонти Гелава хлопнул дверью учительской и бросил журнал на стол.

Все обернулись к нему.

— Вас кто-то огорчил, уважаемый Леонти? — спросила Ольга Шавадзе.

— Скоро учителю нельзя будет войти в класс! — Гелава развел руками, потом зажег спичку и закурил.

Из своего кабинета выглянула Елена Голиадзе.

Ольга Шавадзе со значением покачала головой.

— Видимо, восьмой «б» опять отличился? — сказала Елена Голиадзе.

— Вы хорошо меня знаете, уважаемая Елена, и знаете, что я только в самых крайних случаях обращаюсь к дирекции… Но то, что сегодня происходит в восьмом «б», уму непостижимо… Простите, может быть, мне не совсем удобно говорить об этом классе… но больше терпеть невозможно. Совсем не удивительно, и я ничуть не виню нашего молодого коллегу Тину Геловани в том, что она не справляется с этим классом.

— Надо было вам самим возглавить этот класс, — донесся из-за газеты голос Боцвадзе.

— Уважаемый Платон, — нервно обернулся к нему Гелава, — вам легко шутить, у вас ведь нет уроков в восьмом «б».

— Прошу вас, расскажите, что случилось. Может быть, пройдем в мой кабинет?

— У меня нет никаких секретов. Об академической успеваемости этого класса все прекрасно осведомлены. Сегодня я был вынужден выставить с урока двух учеников. Один из них, Тамаз Миндадзе, дошел до того…

В это время в учительскую вошла Тина.

Гелава замялся, но продолжал:

— Очень хорошо, что уважаемая Тина Иосифовна присутствует при этом разговоре. Сегодня ваш ученик Тамаз Миндадзе такое себе позволил, что… что я не знаю… — Он пожал плечами.

За прошедшее время Тина достаточно хорошо изучила ученика, о котором шла речь, и не удивилась тому, что Тамаз Миндадзе «схлестнулся» именно с преподавателем истории.

— Что же он сделал?

— Будет лучше, если Миндадзе сам расскажет вам. Другой на моем месте потребовал бы исключить его из школы за такую наглость.

Перед Тиной лежала раскрытая тетрадь, но от волнения она не могла разобрать собственный почерк. Она чувствовала, что Гелава и завуч ждут ответа: Тина должна была возмутиться поведением ученика, пообещать Гелаве, что непременно заставит Миндадзе извиниться, вызовет его родителей, соберет классное собрание и т. д. и т. д. Но Тина не могла обещать всего этого до тех пор, пока сама не поговорит с Миндадзе. К тому же ей не понравились слова Гелавы о том, что другой на его месте потребовал бы исключения строптивого ученика. И вместо того чтобы успокоить взволнованного Гелаву, она сдержанно сказала:

— Уважаемый Леонти, если вы считаете необходимым исключить Миндадзе из школы, так и скажите. Не надо никаких снисхождений.

Гелава, видимо, не ожидал такого ответа. Он удивленно пожал плечами.

— Я думал… я полагал, что этим помогу…

— Спасибо, но Тамаз Миндадзе не только мой ученик — он ученик нашей школы.

— Но вы руководите классом, в котором он учится, — вмешалась в разговор Елена Голиадзе.

Платон Боцвадзе на минуту оторвался от газеты, и его взгляд успокоил и поддержал Тину.

— Как классная руководительница, я могу сказать, что Тамаз Миндадзе способный и развитый ученик. А с детьми его возраста надо обходиться особенно осторожно.

— Уважаемая Тина Иосифовна! — не выдержал Гелава. — Думаю, что преподаватели нашей школы не нуждаются в лекциях на воспитательные темы. Они достаточно вырастили детей в стенах этой школы. В том числе и вас! — Он с улыбкой оглядел учительскую.

Тина вспыхнула.

— Это правда, я совсем недавно окончила школу. Я надеюсь, мои учителя простят мне то, что я сейчас скажу… Но не раздражаем ли мы, не травмируем ли иногда учеников чрезмерной строгостью?

— Этого только недоставало! — тихо вздохнула Ольга Шавадзе.

— М-да… — проговорил Платон Боцвадзе и вынул из кармана пиджака другую газету.

Тонкую улыбку смыло с лица Гелавы. Он взял со стола журнал, но, прежде чем выйти из учительской, сказал Тине:

— Я не знаю, каким тоном разговариваете вы с вашими учениками, но я не позволю им сесть мне на голову.

Зазвенел звонок. Леонти Гелава вышел из учительской.

Пока поднялись остальные учителя, Елена Голиадзе сказала:

— Товарищ Геловани! Миндадзе был выдворен из класса за грубость. Вы должны сделать из этого выводы и срочно принять решительные меры!

«Срочно принять решительные меры! — думала Тина по дороге домой. — Воспитание Человека — сложнейшее искусство, оно начинается с колыбели и никогда не кончается. Смогу ли я принять такие меры, в результате которых Тамаз Миндадзе полюбит учителя истории? Внешне он, может быть, и не проявит своей неприязни, но в душе… Ах, кто интересуется этим? Важно, чтобы ученик тихо сидел на уроках и не получал двоек. А не обманываем ли мы себя? Учитель должен быть ближайшим другом ученика, в особенности классный руководитель… Я в тот же день «приняла меры» — побеседовала с Миндадзе. Он еще раз со всей ясностью проявил свой странный характер: признал себя виновным в том,