Дочь комедиантов - Жозефина Коломб

умеешь прекрасно шить и вязать! Я уже заранее радуюсь тому, что у меня зимой будут теплые шерстяные носки твоей работы. Уверен, что в них мне будет вдвое теплее! К тому же я буду каждую минуту вспоминать о своей доброй дочке.

Эти слова заставили Крошку задуматься. Ей показалось, что дедушке, вероятно, тоже было бы приятно носить носки, связанные ее руками, и она почти пожалела о том, что так и не научилась вязать. Если бы тетушка Перро в эту минуту была здесь, Крошка по доброй воле охотно взялась бы за спицы!

Впрочем, вспомнив о том, какие у дедушки длинные ноги и какие большие пришлось бы связать ему носки, малышка вскоре охладела к вязанью. «Нет, это слишком трудно!» — подумала она с досадой от того, что ей не удается работа, которую легко исполняют другие дети.

— Пора спать, уже поздно! — сказала детям мадам Террасон. — Я приготовила для Крошки постель в кабинете. Скажите ей: «Доброй ночи», — и укладывайтесь.

Дети нежно простились с отцом и со своей маленькой подругой и ушли в спальню, а мадам Террасон стала раздевать девочку. Опухоль на ноге значительно уменьшилась.

Уложив малышку в постель, молодая женщина ушла в соседнюю комнату, и Крошка ясно слышала, с какой любовью она разговаривала с детьми.

Но вот воцарилась тишина, и вслед за тем до слуха девочки донесся тихий шепот детей. Это был уже не веселый смех и шутки ее маленьких друзей. Голоса их звучали строго и торжественно. Крошка могла уловить только два слова: «Боже милостивый!» Она приподнялась на постели и заглянула в соседнюю комнату.

Все четверо детей стояли на коленях. Мать подсказывала им забытое слово молитвы или напоминала, какую просьбу нужно было еще к ней прибавить. Например, когда они произнесли: «Боже милостивый, исцели больных!» — она тихо подсказала им: «…и Крошку», — и дети повторили: «Боже милостивый, исцели ножку Крошки!»

Затем Полина стала громко читать молитву, которую другие тихо повторяли за ней.

— Отче наш, иже еси на небесех!.. — слышался голос Полины.

Крошка с волнением прислушивалась к молитве, которая произвела на нее глубокое впечатление, и хотя девочка не запомнила слов, но уже полюбила ее.

Полина уже закончила читать молитву, а Крошка все еще с замиранием сердца прислушивалась, не повторит ли она снова эти чудесные слова. Малышке казалось, будто она очутилась на пороге какого-то неведомого мира, и ей очень хотелось узнать, кто же этот Отец Небесный, к которому дети с таким упованием обращались со словами: «Отче наш, иже еси на небесех!..» Не тот ли это Бог, что живет на небесах, о котором ей рассказывал дедушка Карилэ?

Но, к великому сожалению девочки, ее друзья не стали повторять молитву. Вместо этого они улеглись в свои постели. Крошка видела, как мать поочередно подходила к каждому из детей, ласково разговаривала и, прикрыв одеялом, нежно целовала.

Вид этих ласк вызвал в сердце бедной сиротки глубокую скорбь. Крошка опять вспомнила свою мать, которая так же заботливо укладывала ее спать и так же нежно целовала. Но это было так давно!

Крошка подумала, что эта добрая дама, так заботливо ухаживавшая за ней, не могла все же любить ее так же нежно, как своих детей.

— У меня нет мамы, и меня никто, никто не любит! — прошептала малышка сквозь слезы, пряча лицо в подушку, чтобы заглушить подступившие рыдания.

Бедная девочка почувствовала себя такой покинутой и одинокой, что даже забыла о добром дедушке Карилэ.

Уложив детей, мадам Террасон подошла к Крошке и удивилась, что девочка еще не спит. Она нагнулась к ней и с участием спросила:

— Ну, как твоя ножка? Уже не так болит?

Крошка ответила ей таким грустным голосом, что молодая женщина с беспокойством посмотрела на девочку и, поправив подушки, тщательно укутала одеялом.

Крошка молча следила за ее движениями и с грустью думала: «Нет, она меня не поцелует, ведь я не ее дочь!»

Но мадам Террасон, заглянув малышке в глаза, вдруг наклонилась и нежно поцеловала девочку:

— Доброй ночи, Крошка!

— Благодарю вас! — прошептала малышка, затрепетав от радости, и обвила своими ручками шею молодой женщины.

Мадам Террасон поняла, что происходило в душе малышки. Она мысленно увидела своих детей сиротами, которые, как милостыни, ждали бы ласки и поцелуя от чужих людей, и от всей души пожалела бедную девочку.

Посадив ее к себе на колени, молодая женщина нежно заговорила с ней, и с души Крошки всю печаль как рукой сняло. Глазки ее засияли радостью, она прижалась к мадам Террасон и едва слышно спросила ее:

— Что значит: «Отче наш, иже еси на небесех»?

Мадам Террасон прочитала малышке еще раз эту великую молитву и затем объяснила ее простыми словами, понятными ребенку. Она привыкла объяснять детям Евангелие, и потому Крошка хорошо понимала ее. Вся робость малышки исчезла, и она уже смелее стала обращаться к молодой женщине с вопросами.

— Когда же прибудет к нам Царствие Божие, при котором все люди сделаются хорошими и добрыми? — спросила Крошка.

— Этого я не знаю, моя милая, но каждый человек может всегда иметь его в своем сердце. Видишь ли, если маленькая девочка будет стараться делать добро, насколько хватает ее сил, не будет шалить и лениться, тогда можно сказать, что Царствие Божие уже пришло к ней. Ты поняла меня?

— Да, — смущенно ответила Крошка, чувствуя, что в ее сердце Царствия Божия еще нет.

Мадам Террасон продолжала объяснять дальше. Когда она дошла до слов: «…и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим…», — Крошка вдруг зарыдала, закрыла лицо руками и спрятала голову в подушки.

Эти внезапные слезы удивили молодую женщину. Она снова взяла девочку на руки и ласково спросила ее, о чем она плачет. Вся красная от стыда, Крошка сквозь слезы созналась, как дурно она поступила сегодня утром со своей бывшей товаркой по школе. Затем она откровенно рассказала, как провела свой первый и единственный день в школе, и мадам Террасон стоило немалого труда успокоить взволнованную девочку.

— «…и не введи нас во искушение…» — продолжала объяснять молодая женщина. —