Дочь комедиантов - Жозефина Коломб

нищеты и голода, отреклась от него! Старик работал с утра до ночи, чтобы добыть ей к празднику такой прекрасный наряд. Теперь она привлекала к себе всеобщее внимание, а в награду за это она отвернулась от своего благодетеля, устыдившись его старого сюртука!..

Как глубоко огорчился бы дедушка Карилэ, если бы слышал, что сказала его ненаглядная внучка! Но, к счастью, ответ Крошки не достиг его ушей.

Старик так устал, что ему начало казаться, будто этот день тянется невыносимо долго. Несколько раз он пытался подойти к Крошке, чтобы спросить ее, весело ли ей и не утомилась ли она, но никак не мог добраться до нее. Иногда ему даже казалось, что названая внучка намеренно избегает его.

Крошка действительно старалась держаться подальше. Помимо того, что она стыдилась странного костюма дедушки, теперь еще и угрызения совести не позволяли ей подойти к нему. С каждой минутой на сердце у девочки становилось все тяжелее. Вся ее веселость исчезла, и остаток дня Крошка провела в молчаливом унынии.

Это не ускользнуло от зоркого взгляда Роберши, все время хлопотавшей по хозяйству. «Что сделалось с девочкой? — спрашивала она себя, выкатывая в угол залы свежий бочонок белого вина. — Куда подевалось ее веселье? Неужели она так устала?»

Но вот наступил вечер, и гости стали расходиться по домам. Когда старик подозвал к себе Крошку, напомнив ей, что пора ехать домой, девочка готова была провалиться сквозь землю от стыда.

Чтобы не видеть удивленных глаз своего кавалера, перед которым она утром так решительно отреклась от своего спутника, она схватила старика за руку и, едва простившись с хозяевами, почти выбежала из комнаты.

Они молча дошли до большой дороги, дождались дилижанса, и Крошка заняла место в самом дальнем углу.

Но дедушка Карилэ не замечал странного поведения своей любимицы. Он расхваливал преимущества сельской жизни, ее прелести весной и летом, затем заговорил о прекрасном свадебном пире, о доброй Роберше, о ее брате и славных племянниках и племянницах, а под конец завел речь и о самой Крошке.

Старик нежно посматривал на девочку и повторял, что на празднике она не только была самой очаровательной, но и самой достойной девушкой из всех.

Эти незаслуженные похвалы так тяжело отозвались в душе девочки, что она не могла долее выносить угрызений совести и готова была броситься в объятия дедушки, признаться в том, что отреклась от него, и вымолить его прощение.

Но Карилэ, не замечая ее состояния, продолжал:

— Ты не поверишь, как я был счастлив слышать, когда люди говорили: «Посмотрите-ка, какая чудесная девочка! Интересно, чья она?» Тогда я подходил к ним, вежливо снимал шапку и говорил: «Это моя внучка, добрые люди, хотя она мне совсем не родня, но это и неважно». И рассказывал им о том, как нашел тебя на улице и как это счастливо переменило всю мою жизнь…

Этими словами он окончательно смутил девочку. Она покраснела со стыда и досады, еще дальше отодвинулась в угол кареты и всю дорогу молчала.

Тетушка Перро уже спала, когда ее постояльцы вернулись домой. Старик зажег свечку и наклонился к Крошке, чтобы, по обыкновению, поцеловать ее в лоб и пожелать ей доброй ночи, но, заметив возбужденное личико девочки, отшатнулся в испуге.

— Что с тобой, моя дорогая? — спросил он озабоченно. — Как ты странно смотришь на меня!

С беспокойством глядел он на девочку, стоявшую перед ним с опущенной головой. Сердце его сжалось при мысли о том, что танцы слишком утомили ее и она может захворать.

— Это… это… я не знаю, как тебе сказать… — ответила она, запинаясь. — Разве ты не мог… получше одеться, когда знал, что идешь на свадьбу?..

Старик мгновенно все понял. Он стоял перед названой внучкой как громом пораженный и не мог выговорить ни слова. Когда Крошка отважилась взглянуть на него, лицо старика приняло такое выражение, что она не посмела сказать ни слова и в смятении ушла в свою комнату.

Едва за ней закрылась дверь, Карилэ, пошатываясь, добрел до камина и, закрыв лицо руками, залился горькими слезами.

Глава XXII

Раскаяние

Бедный старик! До сих пор он не знал, что такое слезы, а теперь плакал, как ребенок.

Тяжело вздыхая, он старался заглушить подступавшие рыдания тем самым красным клетчатым платком, который возбуждал такие насмешки деревенской молодежи в Куроне.

— Неблагодарная! — шептал он. — Как я был счастлив, что смог достать ей это красивое платье! Но мой труд пропал даром, я только испортил ее сердце! Она теперь стыдится меня!..

Дедушка Карилэ никогда не испытывал ни к кому дурных чувств, теперь же негодование овладело его сердцем. Но скоро беспредельная любовь к любимой внучке взяла верх, и он стал снисходительнее судить о ее проступке, а потом принялся искать для нее оправдания и взваливать всю вину на себя.

«Крошка еще так молода! Совсем ребенок! — убеждал он себя. — Ведь она еще не вполне понимает, что говорит и что делает! К тому же она за все это время впервые опечалила меня. Сколько родителей жалуются на своих детей, что они ежедневно приносят им одно только горе!.. Девочка, верно, заметила, что кое-кто посмеивался надо мной, и это ей было неприятно. А как она была хороша, просто загляденье! Мне надо было подумать об этом и остаться дома. Роберша присмотрела бы за ней, и я не испортил бы ребенку праздник. Я поздно заметил, что моя бедная девочка стала скучать, но ведь я не знал причины… А разве я не могу одеться получше? Не знаю только, как сделать это, да к тому же и денег нет, чтобы купить новое платье… Придется еще походить в этом. А вдруг Крошка перестанет любить меня?..»

Пока дедушка Карилэ предавался столь грустным размышлениям и, наконец, заснул, сидя у камина, Крошка чувствовала себя не менее несчастной. Она машинально разделась и легла, но, несмотря на сильную усталость, не могла сомкнуть глаз.

Девочка все время видела перед собой печальные глаза дедушки, полные укоризны и страдания, и горькое раскаяние овладело ее сердцем, ослепленным на минуту пустым тщеславием. Время от