Дочь комедиантов - Жозефина Коломб

Крошка сознавала, что дедушка негодует на нее, что она стала причиной его слез, и так глубоко чувствовала свою вину, что даже не осмеливалась пойти к нему, чтобы попросить прощения. Она зарыдала и спрятала лицо под одеяло.

Как она могла так жестоко огорчить своего дедушку, которому была обязана всем, что имела?! Девочка снова вспомнила все подробности своего бегства, когда Карилэ спас ей жизнь, и то, с какой любовью заботился он о ней в течение многих лет. И за всю его любовь она отплатила ему так жестоко! Как сильно он должен негодовать на нее! И как он беспредельно добр, что еще и печалится о ней, вместо того чтобы выгнать вон и проклясть ее! Неблагодарная!

Сердце девочки возмутилось против этого слова, которым она только что назвала себя.

— Нет, нет, дедушка, — шептала она сквозь рыдания, — не называй меня неблагодарной. Я люблю тебя беспредельно и никогда больше не буду такой злой! Обещаю тебе это. Умоляю тебя, прости меня, милый, добрый дедушка, иначе я не вынесу этого горя!

Она чувствовала непреодолимое желание броситься к дедушке и у его ног вымолить себе прощение, но не посмела приблизиться к нему. «Он не может простить меня, — говорила она себе в отчаянии, — он никогда, никогда не забудет этого!»

Наутро, после короткого и беспокойного сна, все события предыдущего вечера снова воскресли в памяти Крошки, и она с трепетом спрашивала себя, как взглянет теперь в глаза дедушке.

Она тихонько оделась, отворила осторожно дверь в соседнюю комнату и увидела, что дедушка все еще спит, сидя у камина. Старик был очень бледен, и лицо его выражало глубокую скорбь.

Крошка подошла к нему и стояла неподвижно, ожидая его пробуждения. Через несколько минут Карилэ открыл глаза, и взгляд его остановился на девочке, лицо которой выражало столько грусти и уныния, что у него не хватило духу упрекнуть ее.

— Должно быть, я вчера так устал, что заснул здесь, — сказал он, вытягивая вперед свои длинные руки. — Я весь разбит. А ты как чувствуешь себя, малышка?

С этими словами он по обыкновению нежно поцеловал ее, но перед этим замер на мгновение, словно спрашивая себя, не будет ли его ласка неприятна девочке.

Крошка не поняла причины этой нерешительности. Она сочла, что дедушке неприятна эта ласка, и она грустно опустила голову. Теперь она и подавно не посмела бы сознаться в том, что виновата, и попросить прощения.

— Сегодня нам надо поскорее позавтракать и управиться с хозяйством, — сказал старик. — Потом я отведу тебя на улицу Роз, ведь ты, наверное, ждешь не дождешься, когда сможешь рассказать мадам Террасон и Полине, как ты повеселилась вчера.

Крошка глубоко вздохнула и поспешно принялась за работу. Но от зоркого взгляда тетушки Перро не ускользнула происшедшая в девочке перемена.

— Молодежи не следует слишком много веселиться, — сказала она Карилэ за завтраком. — Крошка, должно быть, танцевала больше, чем следовало, и потому у нее сегодня такой усталый вид. Хорошо еще, что ей нечасто выпадают такие удовольствия!

Крошка молчаливо согласилась с мнением доброй старушки, хотя прекрасно знала, что танцы здесь ни при чем. У нее были иные причины для грусти.

Когда они вышли на улицу, Крошка шла рядом со стариком. Они не сказали друг другу ни слова, и дедушка старался держаться слегка поодаль от нее. Крошка заметила это, и ей стало казаться, что он разлюбил ее и потому не хочет идти с ней рядом.

А добрый старик боялся, что названой внучке снова придется краснеть за него. Он шел с опущенной головой и с грустью говорил себе: «Она стыдится меня! Ей приятнее идти одной!»

Так они дошли до улицы Роз, где Крошка рассталась с дедушкой и, скрывшись в знакомом домике, молча принялась за учебу.

Карилэ тем временем отправился бродить по городу. Время от времени он бессознательно подносил свою дудочку к губам и извлекал из нее несколько протяжных звуков, но знакомой песенки его в этот день никто не слышал: у старика было так тяжело на сердце, что петь он не мог.

Крошка прилежно сидела за вязанием. Мадам Террасон и Полина с недоумением поглядывали на девочку и удивлялись, что она ничего не рассказывает о свадьбе, о которой накануне только и было разговору.

— Я думала, что она будет трещать, как сорока, — пробормотала Полина, — и уже заранее радовалась ее бесконечным рассказам. Что же случилось?

Полина подождала еще с четверть часа, но, убедившись, что подруга не собирается ничего рассказывать, не вытерпела и заговорила сама.

— Расскажи же хоть что-нибудь, Крошка! — нетерпеливо воскликнула она. — Или ты оставила свой язык в Куроне? Как ты повеселилась? Много ли танцевала? И каков был обед? Живописны ли окрестности Курона? И хороша ли невеста? Как она была одета?

Крошка подняла голову и хотела ответить, но слезы душили ее. Она уронила спицы и с громкими рыданиями бросилась в объятия мадам Терра-сон, скрыв лицо у нее на груди.

Мадам Террасон нежно обняла ее и приласкала, ожидая, когда она успокоится.

— Что случилось с тобой, дитя мое? — спросила она, нежно приподнимая голову девочки. — Поведай мне свое горе, тогда я смогу утешить тебя.

— Меня никто не сможет утешить! — воскликнула Крошка в отчаянии. — Я никогда не забуду своей вины! И дедушка никогда не простит меня! Я поступила гадко! Если бы вы знали, что я сделала, то, наверное, сказали бы: «Уйди отсюда, негодная, мы не хотим тебя больше знать!»

— Я, может, и сказала бы так ребенку, — возразила мадам Террасон, — который не раскаивается даже в незначительном проступке, но никогда не скажу этого тому, кто сам обвиняет себя с горьким раскаянием. Напротив, я буду утешать его и помогу загладить вину, как бы велика она ни была. Ну, расскажи мне о своем горе, дитя мое, а Полина пока позовет братьев, играющих в саду.

Молодая женщина кивнула дочери в знак того, что ей не следует возвращаться слишком скоро. Полина поняла и поспешно вышла из комнаты.

Едва они остались одни, как Крошка, заливаясь