Вейся над нами - Александр Ефимович Власов

— Не я! — бормотал он, продвигаясь все дальше и дальше в глубь пылающих цехов. — Это не я!..

Его оттащили. Облили одежду водой.

— Не я! — повторял он, вырываясь из рук. — Анриетта, это не я!

— С ума сошел! — с сожалением произнес пожарник.

— Нет, не сошел! — возразил Поль. — Но это не я… сделал!

— Конечно, не ты! — мягко, как больному, сказал пожарник. — Успокойся! Того мерзавца уже схватили!..

Вечером на одной из улиц Парижа появился странный человек. Он шел посреди мостовой с высоко поднятым над головой красным флагом. Дырявое полотнище просвечивало во многих местах. Человек шел с хорошей солдатской выправкой. Лицо его было неподвижно. Оно запоминало застывшую маску. Прохожие останавливались и долгим взглядом провожали марширующую по городу одинокую фигуру.

Это был Поль. В руках он нес знамя Луи Парана. Он шел туда, откуда слышалась канонада.

На улице Отэй его догнал маршевый батальон коммунаров, которые направлялись на боевую линию. Оркестр играл «Песнь расставанья».

— Эй, с флагом! — окликнули Поля. — Становись впереди!

Лицо Поля ожило. Он пропустил оркестр и занял место впереди первой шеренги.

— Кто тебя послал? — спросил офицер Коммуны.

— Анриетта! — ответил Поль.

Бессмертие

На миноносце «Свирепый» служили два брата: Савелий и Егор. Савелий — бывалый матрос, а Егор — «салажонок». Его только что взяли на службу и, промуштровав три месяца в севастопольских морских казармах, направили на корабль.

Савелий ласково звал брата Егорьком, оберегал и опекал его во всем. Вот и сейчас, сидя на руле корабельной шлюпки, Савелий внимательно следил, как работают весла Егора. Чтобы брат быстрее научился правильно грести, Савелий в такт взмахам подавал смешные команды:

— Спи-и-на! Спи-и-на! К-ро-о-че рывок! К-ро-о-че рывок!

Плыли они к крейсеру «Память Меркурия».

Море, замерев, нежилось на солнце. Шлюпка шла ходко и, сделав красивый разворот, ловко причалила к крейсеру. Савелий молодцевато забрался на палубу и доложил мичману о том, что с миноносца «Свирепый» привезли солонину.

Мичман вытащил откуда-то длинный конец потертого каната, подозвал матросов и приказал поднять бочку. Савелий стал помогать, но канат показался ему ненадежным.

— Жидковат будет! — сказал он и вопросительно посмотрел на офицера. — Другой бы надо…

— Что-о-о! — глаза у мичмана округлились, как у совы. — Дисциплины не знаешь?

— Боюсь — оборвется! — пояснил Савелий, став навытяжку.

— Молчать!

Матросы спустили конец в шлюпку. Егор накинул петлю на бочку и стал ее поддерживать, чтобы при подъеме она не ударилась о борт. Конец натянулся. Бочка поплыла вверх.

— Егор! Поди прочь! Зашибет! — крикнул Савелий. Мичман без взмаха ткнул его кулаком в зубы.

Канат лопнул. Тяжелая бочка обрушилась на Егора. Он умер в лазарете через три часа.

Состоялся суд. Мичман с крейсера сумел доказать, что в момент обрыва каната он успел предупредить матроса об опасности, но тот не обратил внимания на его команду. За невыполнение приказания Егора посмертно осудили на два месяца военно-исправительной плавучей тюрьмы.

Изменился Савелий после суда. Ранняя седина выступила в усах. Брови остались насупленными. И смотрел он теперь на мир исподлобья. А когда его взгляд останавливался на крейсере «Память Меркурия», глаза разгорались, желваками проступали скулы.

Однажды он подошел к минному аппарату и навел его на крейсер. Офицеров вблизи не оказалось. На Савелия накинулись матросы. Они оторвали его от аппарата и прижали к палубе.

— Браток! Опомнись! Из-за одного подлеца сколько матросов погубишь! Подожди, мы до этих кровососов и так доберемся!..

* * *

Пришел ноябрь 1905 года. Эскадра стояла в Севастополе. На берег не отпускали. На кораблях было неспокойно. Говорили, что в казармах митингуют матросы флотской дивизии, требуют у начальства улучшить питание, увеличить жалованье и выпустить на поруки арестованных за участие в восстании на броненосце «Потемкин». Ходили слухи, что в городе создается Совет матросских и солдатских депутатов.

Офицеры присмирели. Они уже не придирались, как раньше, и требовали только одного — не отлучаться с корабля.

Как-то вечером матросы собрались на баке «Свирепого».

— А что, братцы, — сказал один из них, — долго мы взаперти сидеть будем? Надо разведать, что на берегу делается!

Когда стемнело, по якорной цепи бесшумно скользнула тень. Савелий по плечи окунулся в воду. Обожгло холодом. У него перехватило дух. Но Савелий поплыл к берегу.

Вернулся он в ту же ночь, замерзший до мертвенной синевы. Его стали раздевать, чтобы оттереть суконками. Стащили мокрую тельняшку и увидели, что грудь Савелия обмотана в несколько рядов плотной красной материей. Кой-кто попятился в испуге. Другие еще теснее обступили матроса. Материю развернули, дали Савелию заранее припасенный стакан водки, растерли застывшую мускулистую грудь и спину и коротко приказали:

— Докладывай!

— А чего докладывать! — угрюмо ответил Савелий. — Сидим мы на миноносце, как свиньи в закутке, а ребята дела делают!

И рассказал Савелий, что на берегу митингуют. И не только митингуют, а и готовятся предъявить командованию большие требования. Матросы действуют заодно с солдатами двух полков, расположенных в Севастополе. Есть связь с рабочими порта и города. Но больше всего матросов «Свирепого» поразило известие, что на некоторых кораблях эскадры команды выступили против бесправия и притеснений. Савелий назвал броненосцы «Очаков» и «Пантелеймон».

— А руководят всеми социал-демократы, — закончил Савелий свой рассказ. — Только, посмотрел я, — много у них споров. Одни больше по воробьям стреляют — хлеба и денег требуют, а другие свободы хотят, жить по-человечески желают. Таких называют большевиками и говорят, что их Ленин в Севастополь прислал. Они мне и флаг этот дали. Сказали: «Храни на корабле! Будет время — подымете!»

— Это что же, как на «Потемкине», что ли? — спросил кто-то.

— Вроде! — ответил Савелий. — Но предупредили, что действовать надо сообща. Ждать, значит, команды, чтобы вместе, разом…

Савелия засыпали вопросами. Он отвечал, как мог, а потом обозлился:

— Откуда мне все знать! Обещали агитатора прислать — вот у него и спросите!

На другую ночь агитатор приплыл на миноносец в маленьком юрком ялике. Матросы подали конец и с удивлением смотрели, как неловко и медленно ползет по нему вверх маленькая темная фигура. Человек показался над бортом — все ахнули. Это была женщина. Она протянула переднему матросу руку, энергично пожала ее и представилась:

— Товарищ Надежда!

Кто-то приглушенно фыркнул. Савелий толкнул его чугунным локтем в бок. Агитатора тайком провели в кочегарку. Здесь и состоялся короткий митинг.

Женщина говорила просто и убежденно. Она рассказала о стачках, охвативших всю страну, о попытках царя задушить революционное движение. И сам собой напрашивался вывод: добиться свободы можно только одним путем — свергнув