Вейся над нами - Александр Ефимович Власов

Савелия заметили. Защелкали выстрелы. Он нырнул и долго плыл под водой, удаляясь от «Свирепого»…

* * *

После 1905 года мичман с крейсера «Память Меркурия» получил чин лейтенанта, а затем стал капитаном второго ранга. Он уже не плавал на кораблях, а служил в Морском генеральном штабе в Петербурге.

Большая комната, которую он снимал на Невском проспекте, напоминала лавку богатого антиквара. Здесь хранились кобры, вырезанные из слоновой кости индийскими резчиками, шкатулки и гобелены китайской работы, щит из крокодиловой кожи, вывезенный из Сингапура, мраморные греческие статуэтки и десятки других сувениров. В одной из китайских шкатулок лежал красный флаг миноносца «Свирепый».

Сразу же после подавления восстания в Севастополе мичман хотел уничтожить полотнище. Но, получив повышение «за храбрость, проявленную при спуске мятежного флага на миноносце «Свирепый», он благосклонно посмотрел на красное полотнище и причислил его к своим сувенирам.

Прошли годы. Бывший мичман давно не заглядывал в шкатулку с флагом. Но в феврале 1917 года, напуганный революцией, он задумался и открыл шкатулку. «Не пора ли расстаться с опасным трофеем?» — мелькнула мысль.

Он выждал еще несколько недель. Над старой Россией нависла гроза. Бывший мичман отчетливо ощущал ее приближение. С этих пор он потерял покой.

Однажды ночью он вскочил с постели, нашел перо, бумагу и принялся писать: «Передаю на хранение в музей революционное знамя славного миноносца «Свирепый».

«Я в то время, — писал он, — всячески старался уговорить команду крейсера «Память Меркурия» примкнуть к восставшим. Но безуспешно. Когда «Свирепый» пошел в атаку, наш крейсер…»

Тут перо застопорилось. Бывший мичман подумал, что такое письмо может вызвать сомнение. Он отбросил листок, а утром пришел в музей и скромно сказал, что в душе всегда был на стороне матросов и революции. В доказательство он передал спасенный им лично красный флаг «Свирепого».

Флаг приняли торжественно. Поблагодарили. В журнале записали имя, отчество и фамилию. И бывший мичман почувствовал себя увереннее. Даже в дни Великого Октября, прислушиваясь из-за окон, закрытых тяжелыми занавесями, к шуму и выкрикам на улице, он пытался успокоиться. В короткой записи, сделанной в журнале музея, виделась ему какая-то гарантия, надежда. «Авось пройдет!» — шептал он и крестился, поднимая глаза к потолку.

* * *

Отстояв ночь в карауле у банка, взвод матросов возвращался в казарму. Дружно отстукивали шаг тяжелые матросские ботинки. Вдруг ритм нарушился. Растолкав товарищей, из строя выскочил моряк.

— Савелий! Ты куда? — крикнул командир.

Матрос не ответил. Он подбежал к прохожему в серой каракулевой шапке, в добротном пальто и загородил дорогу.

Прохожий попятился.

— Ты же… Вы же утонули… тогда… у «Свирепого», — беззвучно сказал он, и шапка съехала у него на сторону, как у мертвого.

— Можешь считать, что явился я к тебе с того света! — раздельно ответил Савелий. — Жаль, — Егорька прихватить с собой не удалось… Братцы! Ко мне! — крикнул он матросам.

Взвод рассыпался и окружил человека.

— Это шкура, гад переодетый! — объяснил Савелий и схватил мужчину за грудки. — Где флаг, подлец?.. Он расстрелял «Свирепого»! Моего брата загубил!

Матросы зашумели. Вскинулись кулаки. Щелкнули затворы.

— Отставить! — приказал командир.

Кулаки и винтовки опустились.

— Флаг в музее, — пролепетал бывший мичман.

— Врешь! — отрезал Савелий.

— Не горячись, Савелий! — сказал его командир. — Не души его, не пачкай рук. Судить надо… По порядку…

— Да, да! — ухватился за его слова бывший мичман. — В суд! Правильно… В суд меня, в суд!..

— Не думай! — возразил Савелий. — Теперь суд не тот! Не уйдешь от кары!..

В тот же день Савелий побывал в музее и удивился — флаг, его родной флаг, с которым плыл он в ледяной воде Севастополя, тепло горел красным пламенем за стеклом витрины.

Савелий постоял, вспоминая Егорька, товарища Надежду, матросов с миноносца. Многих уже не было в живых. А флаг жил и напоминал о незавершенных делах революции.

«Вот оно, бессмертие!» — подумал Савелий.

Неуловимое

В день получки в кабаке было душно и дымно. В грязной большой комнате, которую хозяин заведения называл залом, стоял бессвязный гомон, перемешанный со стуком пивных кружек и обрывками хмельных песен.

В соседнем помещении, поменьше, тоже пили и пели, но здесь было чище и в воздухе не колыхалась сизая пьяная одурь. За длинным столом сидела компания рабочих Харьковского депо. Из-за потертой, измазанной сальными руками занавески, висевшей в дверях, доносилась тоскливая песня. «После-е-е-едний нонешни-и-и-й дене-о-очик гул-я-я-ю с вами я, друзь-я-я…» — тянул кто-то надтреснутым голосом.

Подвыпивший мужик из «зала» прислушался к песне, осовело покачал головой и нетвердой походкой направился к занавеске. Но не успел он прикоснуться к ней, как навстречу из комнаты шагнул Иван Кудель — слесарь депо, про силу которого ходили по Харькову самые невероятные слухи.

— Чего, милый, хочешь? — ласково спросил он.

— А я ничего! — торопливо объяснил мужик и протрезвел. — Ты не серчай… Я песенку послушать! За душу берет!

— А-а-а! — удовлетворенный ответом, протянул Кудель. — Иди, иди к своей кормушке — там и послушаешь. Мы поем громко — услышишь.

Мужик послушно повернул назад, а Иван Кудель внимательно осмотрел «зал» и нырнул за занавеску.

В комнате сидело человек восемь. На столе стояли бутылки, две селедочницы, графин, валялись куски хлеба, головки лука.

Молодой парень продолжал петь: «А за-а-автра рано чуть свито-о-очик запла-ачит вся моя симь-я-а».

Остальные рабочие, понизив голоса, вели под эту заунывную песню свой разговор.

— Сколько ты собрал, Фомич? — спросил Кабаненко, плотный черноволосый мужчина, сидевший за столом на почетном месте.

— Шесть гривен.

— А у тебя? — обратился Кабаненко к другому рабочему.

— Сорок пять копеек.

— А у тебя, Иван?

— Около рубля, — прогудел Кудель, наблюдавший сквозь дырку в занавеске за «залом».

— Значит, два с лишком, — подсчитал Кабаненко. — Хватит… Давайте.

Рабочие выложили деньги на стол. Кудель тоже полез в карман, но вдруг замер.

— Гусь идет, — шепнул он.

В кабак ввалился городовой, которого все в городе звали Гусем — за скрипучий голос и круглые неподвижные глаза. Городовой обвел взглядом дымный «зал», повел носом, посмотрел на задернутую занавеску. Оттуда по-прежнему доносилась песня. Теперь ее пели уже трое, «Ище-о-о запла-а-ачит дарага-а-я-а…»

Гусь направился к занавеске, по-хозяйски отдернул ее. За столом в обнимку сидели деповцы и раскачивались в такт песне.

— Хлеб да соль! — проскрипел Гусь.

— Садись — гостем будешь! — ответил за всех Кабаненко.

Гусь покосился на бутылки, на графин и присел к столу. Ему налили стакан водки. Рабочие наполнили свои стаканы из графина, в котором была вода. После второго стакана городовой