Вейся над нами - Александр Ефимович Власов

— Куда они? — спросил он.

— Телеграфистов усмирять.

— Это как? — не понял мальчик.

— Кого драть, кого в тюрьму сажать, — пояснил старик.

Васек насупился. Его никогда не драли, но он знал от других ребят, что это и больно, и стыдно.

Отряд миновал Сухоруковых и скрылся. Но сзади снова раздался дробный перестук копыт. Одинокий драгун мчался по улице.

Васек вытянул руку и показал ему кукиш. Всадник заметил. Он криво усмехнулся, попридержал коня и снял с плеча карабин. Выстрел рассек тишину вечернего города.

Васек вздрогнул, опустил руку, потом поднес ее к лицу и с удивлением посмотрел на красную от крови ладонь. Только тут он почувствовал боль и заплакал.

Дед бросился к внуку, белыми от ужаса глазами уставился на искалеченную ручонку и поднял голову на драгуна. Средний Сухоруков уже сцепился с ним. Старик видел, как сын, ухватившись за ствол карабина, пытался вырвать его у драгуна. Но тот держал оружие обеими руками и торопливо вытаскивал ногу из стремени. Это ему удалось. Кованый сапог приподнялся и опустился. Средний Сухоруков упал на мостовую. Драгун передернул затвор, послал в ствол новый патрон. Но кто-то метнулся к нему сбоку, легко выдернул из седла и, вырвав карабин, бросил драгуна на булыжники.

Старик узнал Ивана Куделя.

По улице донесся приближающийся топот. Отряд драгун спешил на выстрел.

— Быстро! — крикнул Кудель, подбежал к Ваську, схватил его на руки, и все четверо завернули в проходной двор…

Произошло это 9 октября 1905 года. А на другой день город захлестнули невиданные события.

Гусь завтракал у себя дома. Только он поднес ко рту очередной ломоть сала, как раздался пронзительный гудок: заревел паровоз. К нему присоединились другие. Казалось, весь Харьков призывно и тревожно закричал на разные голоса.

Гусь кинулся на улицу. Из домов выбегали люди: одни испуганные, другие радостные. Минуту назад пустая улица теперь ожила, задвигалась. А хор паровозных голосов все густел.

Из железнодорожных мастерских вывалила толпа рабочих. Оба Сухоруковых были впереди. Рабочие запрудили Кузинскую улицу. Прекратили работу на паровозоремонтном заводе и в депо. Люди со всех сторон шли на Ващенкову леваду[41].

Гусь метался от одной группы рабочих к другой. Он то угрожал, то упрашивал разойтись. Но на него не обращали внимания.

Из-за угла птицей вылетело кумачовое узловатое полотнище. Глаза городового остеклянели от ярости. Как бык, ринулся он туда, размахивая ножнами шашки. Перед ним расступились. Но, когда Гусь подошел к колонне, в середине которой алело знамя, плотные ряды рабочих не дрогнули. Городовой обнажил шашку.

— Не бойтесь! — крикнул кто-то из колонны. — Пусть только тронет!

Ряды все же смешались. Страх перед полицейскими был еще велик. Образовался проход, и фуражка Гуся с кокардой скоро замелькала у самого знамени. Узловатое полотнище опустилось на вытянутые руки демонстрантов и вдруг распалось, рассыпалось красными кусочками по всей колонне. Голое древко кинули растерявшемуся городовому.

Знамя было связано из десятка носовых платков. В те годы многие носили с собой красные носовые платки.

Гусь крутил головой во все стороны. В толпе хохотали. Увидев вблизи себя рабочего с красным платком в руке, городовой схватил его за рукав.

— А ну, пойдем! Я тебе покажу, как с флагом по улице шастать!

— Ослеп, что ли? — вызывающе ответил рабочий. — Не видишь? Это платок.

Гусь не знал, как поступить: в инструкции такие сложные вопросы не разъяснялись. Он плюнул и сунул шашку в ножны. А колонна двинулась дальше. Через несколько минут рабочие опять связали платки и знамя снова взмыло над толпой.

Вокруг левады суетливо сновали полицейские. Они боялись сунуться в гущу. Гусь забрался на какое-то крыльцо и, выпучив глаза, смотрел на собравшихся.

Среди наспех сшитых красных полотнищ вздымалось нарядное, праздничное знамя деповцев. Гусь уставился на него. В бессильной ярости он постукивал ножнами по голенищу сапога и старался узнать и запомнить всех, кто стоял рядом со знаменем. Но на таком расстоянии лица сливались в единую многоликую движущуюся массу.

Митинг еще не начинался — не было трибуны. Кабаненко подозвал Ивана Куделя, тот снял пояс, взял два ремня у других рабочих и, связав их вместе, подбежал к высокой деревянной тумбе с афишами. Захлестнув ее ремнями, он под восторженные крики сдернул ее с места, поднатужился, взвалил на спину и пошел к центру левады. С барабанным гулом упал на землю пустой деревянный кругляк. Чтобы он не перекатывался, под него подсунули камни. И первый оратор показался над морем человеческих голов. Левада приутихла. Голос оратора долетал даже до полицейских.

— Прежде всего, — кричал оратор, — давайте решим, какую забастовку объявляем мы сегодня: экономическую или политическую?

Тысячи голосов дружно выдохнули:

— Полити-ическую!

— Да! — подтвердил оратор. — Политическую! Это, впрочем, не значит, что мы не хотим экономических улучшений. Но большевики считают, что, только завоевав политические права, народ сможет добиться экономических улучшений. Пока мы не получим политических прав, всякая уступка капиталистов будет временной. За ней последует еще более зверская эксплуатация.

Нам предстоят тяжелые битвы. Завоевать власть в России можно лишь силой. Вот почему большевики призывают: «К оружию, товарищи!» На расстрелы, учиненные царским правительством 9 января в Петербурге, на кровавые расправы с майскими демонстрациями в Варшаве и Лодзи, на зверские убийства иваново-вознесенских рабочих ответим революционными залпами по врагам трудового народа!

Пока длился митинг, к леваде подошли войска, но, увидев многотысячную толпу, командование не решилось ни стрелять, ни разгонять рабочих.

После митинга харьковчане организованной колонной двинулись к центру города. Гусь, прижимаясь к домам, старался не упустить из вида знамя деповцев. Но улицы были так тесно забиты народом, что он все больше и больше отставал от колонны. А когда городовой попытался бежать, распихивая людей, какой-то рабочий, которого он грубо толкнул в бок, схватил его за плечо и остановил:

— Ты, кокарда! Поосторожней!

Гусь ощетинился. Но вокруг него мигом образовался плотный круг. Кто-то нахлобучил ему на глаза полицейскую фуражку.

— Иди, пока цел!

Гусь вильнул в первую попавшуюся парадную…

Городом овладел трудовой люд. Никто не работал в этот день. Остановились конки. Замерли машины на фабриках. Паровозы выпустили пары. Закрылись типографии.

Царские войска расположились около складов оружия и оружейных магазинов, чтобы забастовавшие не смогли завладеть ружьями и наганами. Но группа рабочих во главе с Иваном Куделем пробралась задворками к магазину Тарновского, взломала двери и вынесла оружие. В городе к вечеру были сформированы первые боевые дружины.

Ночь прошла в подготовке. Генерал-губернатор вызвал новые войска. В его кабинете разрабатывали план наступления на Панасовку и Ивановку,