Свой голос - Коллектив авторов -- Детская литература

не достигают небес! Что касается чинар, какие есть у нас сейчас в кишлаке, те сравнительно небольшие, и верхние ветки у них высохшие. Может, те, о которых говорит Балта-фронт, тоже повысыхали?) Из самого Голла́ка дрова приносили на плечах! Из самого Голлака, представляете? Чудные были времена! Мир теперь совсем другой стал. Все свои краски растерял. А люди? Где тогдашние богатыри? А вы вот какие? Дела серьезные вас не интересуют, с утра до ночи тарахтите на улице своими шайтан-арбами!

Хорошо, хоть очередь не доходит до фронтовых воспоминаний. («Когда мы уходили воевать, ростом были не выше вас, приклад винтовки по земле волочился...») Нас спасает появление Шаима, сумевшего как-то улизнуть от дяди Нора. Мы с Тилло оставляем многострадальному Шаиму весь мир Балты-фронта, с его торговыми рядами, огромными яблоками и гранатами, со всеми его фронтовыми злоключениями, и рвем в сторону стадиона. Следом нам несется последнее наставление Балты-фронта:

— Не вздумайте ночью лазить в сад, шайтанята! Алапар уже спущен с цепи.

Зеленое поле стадиона. По нему бешено мечется то в один край, то в другой кожаный мяч. Вместе с ним перемещаются и наши дикие вопли, топот ног, тяжелое сопенье...

Зрителей нашего футбола совсем немного. Всего лишь двое. Лола с подругой. Они стоят, разговаривают под орешиной, что растет на краю поля. Девочки вроде шли за водой, случайно встретились здесь, вот и остановились, чтобы поболтать. Перед ними пустые ведра...

Лола — староста класса, член всевозможных ответственных комиссий, бюро и редколлегий. Она отличница, гордость учителей. Наши родители всегда ставят Лолу нам в пример. Она и самая дисциплинированная, и аккуратная, и вежливая, и старательная и тэ‑дэ, и тэ‑дэ. С некоторых пор у всех наших мальчишек одно имя на уме — Лола. Та же Лола — бич (по собственной инициативе) всех отстающих и нерадивых. Но и поболтать она любит, как никто другой...

И вот эта Лола будто вышла по воду, встретила случайно подругу и увлеклась решением уравнения, которое не успела сегодня одолеть в школе. А уравнение сложное, со многими неизвестными...

Потом, много позже, она вдруг обнаруживает нас на футбольном поле, на краю которого столько уже торчала.

— Ия́, Кадыров, что вы тут делаете? Значит, вы не больны, раз гоняете мяч? Почему вы не пришли в школу? — сыплются вопросы, которые должны показать мне и Лолиной подруге, что она, Лола, допрашивает Тилло как староста, а не кто-нибудь. — Как вам не стыдно, Кадыров?! Вы же позорите свой класс, портите его показатели!

После этого она поведет Тилло мимо хауза в джидовую рощу, для того чтобы там продолжить воспитательную работу с нерадивым товарищем. Правда, я знаю, что Тилло там из прогульщика и двоечника превратится в человека, которому шепчут ласковые, преисполненные любви слова...

А я...

А я, с их уходом, словно сумасшедший, чувствуя на себе печальный взгляд круглолицей девчонки с челкой на лбу, начну кружить на мопеде по стадиону со страшной скоростью. Будто я ее вовсе и не замечаю, словно я о ней и не думаю, точно, кроме книг, ничего мне и не нужно, такой уж я серьезный мальчик... и вообще...

Наконец все возвращается на круги своя. Из рощи выбирается, глуповато ухмыляясь, разрумянившийся Тилло, а Лола — та вообще светится как мак...

Со стадиона мы возвращаемся пешком, ведя мопеды за руль. Возле ярко освещенного дежурного магазина, где работает отец Лолы, Тилло протягивает мне вчетверо сложенный листок и витиевато вышитый по краям шелковый платочек. Бумагу я рву, не читая, а платочек летит в придорожную канаву с тухлой водой.

— Вот дурак! — возмущается Тилло. — Доведут тебя твои книжки, вот увидишь! Если бы ты знал, что это такое — любовь!

— А! — машу я рукой с равнодушным видом. Но на душе у меня тоскливо и пусто-пусто...

Мы еще долго гуляем по опустевшему кишлаку. Возвратившись, видим, что ворота заперты. Тилло перелезает к себе через низенький шаимовский дувал, а я карабкаюсь на наши высокие голубые ворота. Обдираю локти, достается одежке, да разве это так уж важно... Потом, до поздней ночи, наедине с книгой. Захватывающие истории, нежная, трогательная любовь... А в окно заглядывает робкая луна, напоминая ту, с челочкой на лбу, с печальным взглядом, девочку... Записка ее валяется, изорванная на кусочки, где-то посреди улицы... А платочек, который следовало бы хранить у самого сердца, в арыке с тухлой водой...

Лениво заскрипели ворота, и перед нами предстала Санобар-апа! Я вижу ее впервые после того памятного случая. До чего же она изменилась. Растолстела, лицо стало одутловатым, под глазами мешки...

— Здравствуйте, — говорит она.

При этом она смотрит на меня, как бы давая понять, что приветствие ее адресовано мне, а не кому-либо другому.

— Здравствуй, Сано, здравствуй! Заходи же, чего встала? — суетится на правах хозяина Шаим, невольно вскочив на ноги. Санобар-апа и не смотрит в его сторону, точно не слышит его.

— Тилло, я за тобой, — обращается она к брату. — Нам пора уезжать. Муж хочет с тобой поговорить.

— Что ж, надо идти... — поднимается Тилло.

— Только возвращайся скорее, — напутствует Шаим, растерянно стоя перед Санобар. — Плов почти готов.

С уходом Тилло наступает томительная тишина. Шаим сидит весь сникший, какой-то отрешенный. Мне неловко обращаться к нему. Но я вдруг замечаю небольшой, с трехкопеечную монету, шрам на его голове...

В тот вечер дяди Нора и его жены дома не было. Они уехали в горы, к родителям Тилло, как сказал дядя Нор, «попить айрану — отвести душу».

Сидим на супе, шутим, смеемся. Шаим слегка навеселе: сегодня он обмывал «права», которые наконец получил. Наш круг украшает Санобар-апа, благополучно сдавшая все экзамены. Она, по своему обыкновению, то и дело прицепляется к Шаиму.

— Ребята, может, наведаемся в сад Балты-фронта? — вдруг предлагает Шаим. — Яблоки его в самой поре. Вчера сам говорил. Время, мол, на базар везти. А Алапару, говорят, верному сторожу Балты, кто-то подбросил кусок хлеба с иголкой. Сдох небось уже. Я давно не слышал его лая.

Скуку как рукой снимает. Весть о том, что вожделенный сад — неохраняемый, делает нас бесстрашными.

— Никуда вы не пойдете! — решительно говорит Санобар-апа и презрительно поворачивается к Шаиму. — Сам такой никчемный, еще других подбивает...

Но нас уже не остановить. Тилло машет на сестру рукой, э, мол, помолчала бы уж, и кошкой крадется за угол хлева. Шаим незаметно подмигивает мне, и я тоже следую по маршруту Тилло.

— Ах, наказал бы вас Алапар! — шипит мне вслед Санобар-апа.

И вот ведь накаркала. Едва мы перелезли через