Свой голос - Коллектив авторов -- Детская литература

Шаим уводит брата в дальний конец двора, разобраться в его поведении без свидетелей.

— Бедовый парень, — говорит он, возвращаясь. — Чересчур своенравный!

— А ты сам ангелочком был? — возмущенно вскидывается Тилло. — Яблоко от яблони...

— Э, ты меня не трожь! — машет рукой Шаим. — Это правда, у меня мозги не шибко работали, но мы... но мы были совсем другие! Верно я говорю, Амир? А эти? Знай мячи гоняют. С утра до вечера! А вечером — в кино! И все. А мы... помнишь, как я проучил однажды того франта?

Разговор неожиданно оживляется. Да, Шаим всегда любил кого-нибудь проучить. Это он умел...

Вечерело. На улице еще висела пыль, поднятая вечерним стадом. Мы с Шаимом сидели на супе перед нашим домом и слушали рассказы Балты-фронта о войне. Вдруг откуда-то вынырнул чем-то озабоченный Тилло. Отозвал Шаима в сторону и вручил ему сложенную вчетверо бумажку. Шаим долго вертел ее так и эдак, но, не разобравшись, что там написано, передал мне и буркнул хмуро:

— Прочитай-ка это.

Записка адресовалась Санобар-апе, и в ней сообщалось, что некто будет ждать ее вечером у фонарного столба за колхозным персиковым садом. Шаим некоторое время стоял с разинутым ртом, потом, когда до него дошел смысл послания, скомкал листок в кулаке и гневно спросил у Тилло:

— Кто это тебе дал?

— Да этот... как его?.. Сын Сама́да-колченогого...

— Сали́м-задавака, что ли? Да я ему!.. А где он?

— Ушел. Сунул мне записку, чтобы передал сестре, и потопал домой.

— Э, голова! Какую бы гадость тебе ни сунули — ты берешь, вместо того чтобы врезать ему хорошенько!

— Он мне новую фару обещал для мопеда...

— Дурак!

Шаим, как пущенный из пращи, кинулся в конец улочки.

— Ну, погоди франт, я с тобой еще разберусь! — зло бормотал он на ходу.

Мы припустили за ним.

Увидев Салима, подходившего к кинотеатру, Тилло остановился. Тормознул и я. Шаим, конечно, понесся дальше.

Услышав топот ног, Салим обернулся, не подозревая, какая угроза нависла над ним.

Последнее время на нашей улице стало появляться множество таких ребят, как Салим: все, как один, в белоснежных сорочках, тщательно отутюженных брючках, а волосы густо набриолинены. Жили они в интернате, что располагался за кинотеатром. Шаим не мог спокойно смотреть на них, невольно сжимал кулаки и шипел сквозь зубы:

— Зна-аю, не зря они тут болтаются! Все из-за Санобар снуют здесь! Вот сверну кому-нибудь из них челюсть — будут знать!

Выходит, сегодня быть свернутой челюсти Салима, сына Самада-колченогого.

Шаим без лишних слов взял его за ворот и приподнял над землей. Бедный Салим беспорядочно замахал руками, пытаясь освободиться, глаза его чуть не вылезали из орбит. Шаим что-то сказал, кивнув в нашу сторону, затем отступил на шаг и с размаху двинул Салиму в грудь. И пошло-поехало. Шаим, подзадоривая себя громкими криками, колотил Салима куда попало, и тот скоро согнулся пополам, а затем рухнул на землю.

Мы с Тилло, довольные зрелищем, подпрыгивали и хлопали в ладоши. Мы так увлеклись, что и не заметили, как вдруг возле нас возникла Санобар-апа. Она, видно, направлялась к хаузу[9] за водой. В руке у нее было ведро.

— Это не Шаим там дерется? — поинтересовалась она довольно равнодушно.

— Шаим! — подтвердил Тилло с готовностью, не отрывая взгляда от поля битвы.

— Вай, он, никак, Самадова сына бьет? — воскликнула Санобар-апа. И куда только делось ее равнодушие?! Она закричала: — Шаим! Вот дурень-то!.. Шаим!

В этот миг Салим вырвался из рук своего истязателя и припустил к кинотеатру, показывая ему на бегу кулак, погоди, мол, мы с тобой еще разберемся.

— Еще раз увижу тебя на нашей улице, я тебе твои кривые ножки переломаю! — крикнул ему вслед Шаим и с усталым видом победителя направился к нам.

— Зачем ты его побил? — враждебно вскинулась на него Санобар-апа.

Что это она, пожалела, что ли, Салима-задавалку?

— Дурак! — Сердито громыхнув ведром, она пошла прочь.

Шаим даже не взглянул на нее, бросил Тилло:

— Дурак! Тряпка! — и зашагал домой.

Странное дело. Санобар-апа обозвала дураком Шаима, а Шаим — Тилло. Кто же из них дурак?

— Сказать честно... — широко ухмыляется Шаим, видно вспомнив что-то забавное из наших детских времен.

— Давай, валяй, — вставляет Тилло с невинным видом. — Только ведь не скажешь честно, вот в чем дело. Задай-ка лучше Амиру ту задачку про козу, волка и сноп клевера. Может, он ее решит. А то мы, тугодумы, не решим никак...

Все смеемся.

— И он не решит! — машет рукой Шаим. — А верно, ребята, куда делись те наши деньки, куда? Тилло, помнишь, как мы вечерами собирались у вас? Помнишь, Амир?

Дядя Нор работал на местной электростанции, которую в кишлаке все называли «сопелкой». Когда он оставался на станции дежурить в ночь, мы до позднего вечера слушали на улице рассказы Балты-фронта о войне, а потом перебирались к Тилло. (Нор-ака приходился Тилло и его сестре Санобар дядей. Они жили у него, потому как их родители все время пребывали то на отгонном пастбище, то на зимовье.)

Шаим приходил обычно с опозданием, но довольный сверх всякой меры тем, что сегодня удалось немного посидеть за рулем (он совсем недавно распрощался со школой и пошел в ученики шофера).

— Янга-а![10] — орет он еще издали, от самых ворот. — А вот и я! Пусть теперь попробует сунуться сюда волкодав Балты-фронта! Я вас в обиду не дам. А вы, в свою очередь, можете заварить для своего защитника крепкого зеленого чаю!

— Проходите, Шаимджан, проходите! — лукаво воркует янга. — Неужели вы от волкодавов защищать нас спешите сюда каждодневно, Шаимджан? Нет ли какой другой причины, милок?

Шаим краснеет, почесывает затылок и бросает украдкой взгляд на открытое окно веранды, в котором мелькает тень Санобар.

Шаим садится, вытаскивает из кармана колоду засаленных карт. Одно название — карты: я играю очень неважно, а Тилло не любит оставаться в «дураках» и выслушивать насмешки Шаима.

Мы сидим кру́гом на супе, освещенной светом лампочки, висящей на ветке урюка.

Слово Шаиму. Он сперва выкладывает нам новости, которые услышал за день, потом незаметно переходит к пересказу бесчисленных историй, услышанных от Балты-фронта. Рассказывает он живо, горячо, так, словно сам участвовал в тех событиях, потому, наверное, нам и не скучно его слушать.

— Ох и язык у тебя здоров молоть! — зевает наконец Тилло. — Нет