Свой голос - Коллектив авторов -- Детская литература

— А ты один не боишься? Не страшно одному?

— А чего бояться?

— Это верно. — И неожиданно: — Хочешь во Львов поехать? Ты ведь меня давно просил.

— Хочу, — вырвалось у Ильки, но, сдерживая себя, равнодушно добавил: — Вот только хозяйство нельзя бросить. Да и мама не застанет дома — волноваться будет.

— Да мы и маму возьмем. А на хозяйство кого-нибудь оставим. Вон соседей попросим.

«Подлизывается. Наверно, выпить не на что, вот и обещает», — подумал Илька. И только он это подумал, отец опустил глаза в землю.

— А деньги у тебя есть, сынок? Оставила мама?

— Нет. А что? — соврал Илька и вдруг услышал, как предательски захрустели в кармане новенькие пять рублей.

Отец тоже как будто услышал этот хруст, он грустно-грустно так усмехнулся, поднялся и быстро пошел из хаты. Это чтобы Илька не заметил, как у него выступили слезы. На пороге обернулся:

— Да я тебе хотел...

В хате заметно потеплело. Печь набрала тепла на целую ночь. Илька выключил свет (в темноте интересней), сел у открытой дверцы и долго смотрел, как гаснет пламя. Хотел еще дров подкинуть, да передумал. Зима только что наступила, дрова экономить надо. А то иди потом в лес, собирай сухие сучья в вязанку, грузи на сани.

А руки у Ильки, как лед!

На половине отца что-то загремело. Илька старался представить себе отца веселым, добрым. Вспомнилось мальчику, как подкидывал его отец к самому потолку. Оба заливались смехом, Илька верещал, когда падал вниз, боялся, что не подхватят его отцовские руки и шлепнется он на пол. А мама делала строгий вид, ругалась на них, а сама отворачивалась, чтобы украдкой тоже улыбнуться. Когда же все это было? Илька старается вспомнить, но не может. И сразу нахлынула жалость к себе, к маме, к отцу. И стало казаться ему, что в их беде виновен кто-то чужой. Что это он, тот чужак, разлучил их, украл из хаты смех, увел от него отца. Слезы сами собой навернулись на глаза, и он не вытирал их, зачем? В хате никого не было, свет выключен, значит, и с улицы не видно.

За стеной снова раздался глухой звук. Илька замер, прислушался. Почудилось ему, что кто-то, сдерживая боль, стонет. В темноте на ощупь торопливо надел он мамину куртку и выбежал во двор. Окна отца светились. Илька взбежал по деревянным ступенькам на крыльцо, с дрожью в теле отворил дверь и замер.

Отец стоял на табуретке, постанывая от усилий, вытаскивал из двери гвозди. Увидев Ильку, он улыбнулся той самой улыбкой, которую Илька почти забыл и только теперь вспомнил:

— Ну что стоишь, сынок? Помогай.

Эркин Агзамов

УЛИЦА ШАЙТАНЯТ

Улица наша была узенькой — никто не мог, кроме Шаи́ма, развернуться на ней на велосипеде: ни я, ни Тилло́.

Улочка наша жила богатой жизнью: на ней каждый день, каждый миг что-нибудь да происходило.

Улица и сейчас такая же, какой была в те далекие времена: в углу стоит наш дом, напротив, через дорогу, — Шаима. Забор Тилло соединен с нашим, только он чуть пониже нашего. Зато у Тилло ворота что надо: арчовые, двустворчатые. Бывало, разгонишь велосипед чуть-чуть — примчит тебя и швырнет на них.

По улочкам можно было читать нашу, мальчишескую, жизнь.

Велосипедные узорчатые следы, оставленные в самом беспорядочном виде на рыхлой пыли... Камни, валяющиеся там и сям: ими мы обстреливали деревья, нависающие из-за заборов над улицей... На яблоневых ветвях мелькнет притаившееся среди листвы белобокое яблоко, чудом уцелевшее от бесчисленных атак мальчишек и теперь как бы насмехавшееся над незадачливыми стрелками — мерге́нами...

Вот опять событие. Со стороны пруда пулей несется мальчик, бросается за ворота. Из-за пазухи его горохом сыплются орехи и тонут в пыли, но мальчишка не обращает на них внимания. Он поспешно накидывает цепь ворот и, прильнув к щели створок, чего-то ждет. Сразу видно, что он ждет что-то интересное.

И правда, через минуту-другую на улочке появляется женщина, ведя за руку мальчишку в изодранной рубахе и с окровавленным носом. Она гневно колотит кулаком по воротам, вопит на всю округу, обильно сдабривая ругань проклятиями. А сын ее между тем замечает орехи, валяющиеся в пыли, поспешно подбирает их, прячет за пазуху. Потом некоторое время удивленно наблюдает за мамой, беснующейся у ворот: он словно не понимает, из-за чего весь этот шум. Вдруг он вырывается из руки мамы и, шумно сопя окровавленным носом и победно ухмыляясь, мчится прочь (ясно, обратно к пруду).

Лампа под колпаком, что висит на столбе возле нашего дома, не живет дольше одного дня: какой-нибудь мерген обязательно расколотит ее камнем. Потому и дядя Нор каждый день возвращается с работы с новой лампочкой в кармане. Погоняв для острастки ребятню (и виноватых, и невиноватых) , он нацепляет на ноги монтерские «когти» и, гремя железной цепью на поясе, карабкается вверх по столбу...

Каждый вечер, в одно и то же время, чуть раньше возвращения стада, на улице появляется Балта-фронт в своей неизменной армейской гимнастерке, доставшейся ему от младшего сына. Голова повязана цветным платком на манер чалмы, за плечом — длинная пастушья палка. Балта заглядывает во все ворота подряд и жалуется:

«Вчера мне эти шайтаны — представляете, приятель? — дымоход свалили!»

«Эти бандиты, дружище, весь мой двор камнями закидали — ступить некуда. Разве бы я им отказал, если бы они попросили яблок? Бери, ешь на здоровье. Нет, им надо их обязательно камнями посшибать. Весь сад яблоками усыпан. На базар их не понесешь — битые. Их даже скотина брезгует есть. И что за напасть такая!»

«Вы, невестка, передайте, пожалуйста, уста́-Кахха́ру: пусть приструнит вашего сорванца. А то так и до беды недалеко. Увижу, я ему и сам скажу: за мальчишкой присмотр надобен».

...Я сижу у раскрытого окна балаханы[7]. Взгляд падает на крепкие арчовые ворота, и перед глазами возникает Тилло, нет, не сегодняшний, а тех далеких лет: волосы торчат, словно иглы дикобраза, за пазухой вечно что-то спрятано, брюки сзади висят мешком, в уголках выпяченных губ таится плутоватая ухмылка. Он стоит, опираясь локтем на сиденье нетерпеливо тарахтящего мопеда...

Я перевожу взгляд на двор через дорогу. На крыше навеса над воротами уложено сено. От самых ворот до дома протянулись виноградные шпалеры. Вдоль уличного забора растут высокие стройные тополя. Они весь день без устали трепещут листвой, к вечеру их шум усиливается. Шаим такой же беспокойный, такой же длинный, как его