Свой голос - Коллектив авторов -- Детская литература

Поняв, что бабка и маму задела, Федько сгоряча схватил брошенную палку. Бабка — бежать. Закрылась в хате и кричит:

— Караул! Держите его! Он хату подпалит! Держите его!

На этом все и кончилось. Дядя Иосиф его успокоил:

— Не обращай внимания, Федько. Старая она... что с нее взять. Иди домой, но маме ничего не говори. Слышишь?

Заплакал Федько только дома. Там, на бабкином дворе, слез не было. А вот остался один — слезы из глаз, как горошины, покатились. Но тут Ванько пришел. И ну давай изображать его баталию с бабкой Одаркой, Федько не выдержал и засмеялся. Смех высушил его слезы, и про бабку до вечера было забыто. Правда, мама напомнила. Отругала его за ссору с ней, но Федько не обиделся. Наоборот, рад был, что мама про «байстрюка» не знает. Если бы узнала, всю ночь бы проплакала. Так бывало не раз. А наутро вставала измученная, с кругами вокруг глаз. Разбудит, бывало, Федько и, заплаканная, станет рассказывать ему, что папка его далеко-далеко, но он приедет и заберет их с собой. А вечером они вместе напишут ему письмо, которое мама потом украдкой в плиту бросит вместе с конвертом. А Федько выслушает ее и скажет: «Мам, я знаю — наш папа приедет».

И тогда она повеселеет и станет доброй-доброй. Она и так добрая, а тут становится просто самой-самой доброй... Федько ее понимает. Не нужно напоминать про отца, тогда она будет веселой. Отца он ни разу не видел, и то порой зареветь хочется. Особенно когда заходит дядя Иосиф дров нарубить или смастерить что-нибудь. Он любит маму. Он хочет, чтоб мама вышла за него замуж, ведь любовь у них еще со школы. А иногда бывает, возьмет дядя Иосиф Федько на руки да как начнет подбрасывать под самый потолок! Тогда и мама смеется, как никто смеяться не умеет, и Федько заливается дробным таким смехом, будто у него в горле, как в судейском свистке, горошина катается. Но так, как у мамы, с «ихом», у Федько не получается. Ну ничего, выйдет. Голос же у него меняется. А раз так, то и смех изменится. Может, тоже будет с этим «их-их-их». И станет казаться, что сам смех у него смеется, как у мамы.

А папа? Ну и что, если его нет. Вон у Ильки он есть. Так что ему легче, что ли? Напьется — на Илькину маму кричит, Ильку бьет. А не выпьет, еще больше придирается. А то и пропадет недели на две, тетка Мария бегает по селу, ищет его, чтоб где-нибудь на морозе не замерз. Как-то не удержался, спросил у Ильки, где ж его отец пропадает. И до сих пор себе этого простить не может, потому как после этого помрачнел Илька и зло отрезал:

— А я у тебя про твоего спрашиваю? Спрашиваю, да? Эх ты, др-р-уг!

...Хату замело по самые окошки. И темно уже стало. Снежинки хрупкие слепо в стекло тычутся и тают. Вот-вот придет мама с работы, и ей, бедняжке, еще заносы перед хатой расчищать придется. А он за целый день уже ни разу не чихнул. Наверняка выздоровел. Можно снег раскидать, а сказать, что кто-нибудь из хлопцев приходил — Илька, Михайлик или Дорко.

Федько торопливо одевается, вскакивает в мамины валенки и выходит во двор. Свежий воздух кружит голову, но мальчик не обращает на это внимания. Федько торопится расчистить снег, пока нет мамы — вот-вот придет последний автобус, — и разгибает спину, только когда фанерная лопата ударяется в забор. Тогда он возвращается в хату, ныряет под одеяло и засыпает.

Проснулся он оттого, что в печке с треском огонь пережевывал поленья, а на плите скворчала сковорода, дожаривая деруны[6]. И так вкусно пахнет, так пахнет!

Мама сидит на маленьком стуле возле плиты и перебирает фасоль. Завтра будет вкусный борщ. Из-за чугунной дверцы огненные зайчики выскакивают — рыженькие, верткие. Пробегают по ее лицу, а она того не замечает. От старания губу прикусила, словно диктант пишет.

Федько на цыпочках подкрадывается к матери и ладонями прикрывает ей глаза. И пока она в шутку гадает, кто бы это мог быть — Дед Мороз, Лис Никита или Федько из корыта, он чувствует, как в нем и в ней что-то закипает, закипает, и, наконец, не удерживаясь в груди, разливается по хате вперемежку с его горошинами мамино «ха-ха-ха» с «ихом». Она приходит в себя первой и сквозь смех начинает сердиться:

— Да пусти же, деруны пригорят!

Но Федько маму не отпускает, щекочет носом ей шею, и по хате снова разносится мамино «их». А тем временем сковорода и вправду рассердилась — перекрасила розовые деруны в черные.

Когда уже ложились спать, Федько будто ненароком спросил:

— Мам, а мам! Можно я тебе скажу? Только ты не серчай. Обещаешь?

— Ну, ну, обещаю.

— Мамуль, не сердись, но нам без папы лучше.

— Да что ты, сынок, папка приедет...

— Не приедет, — тихо перебил ее мальчик. — Я, мам, уже большой. Все понимаю. Ты на работу уходишь, а я расту. Вот ты и не заметила. А если он и приедет, то мы к дяде Иосифу убежим. Дядя Иосиф добрый.

Мать привлекла к себе мальчика, и он вдруг почувствовал какое-то тепло кончиком носа. А когда поднял глаза, заметил, как большая слеза вот-вот снова обожжет ему нос.

— Ах ты ж мой хозяюшко! А снег кто расчистил? — спросила мама тихо.

И Федько понял, что плакать большие из-за отца она не будет. Никогда-никогда!

— Так кто же снег расчистил, Федько?

— Дед Мороз, Лис Никита и Федько из корыта!

Мама засмеялась. Сначала тихо, потом громче, а когда нос сынишки коснулся ее шеи, то вся хата заходила ходуном, «заихкала», а с теплой печи соскочил кот и заскреб лапой в дверь. Будто обиделся, что ему среди ночи не дают покоя.

ИЛЬКА

На дворе уже темно. Илька стоит на пороге и вглядывается в ночь, но там ничего не видно. Еще в полдень на село насели тяжелые черные тучи. И если б не печные трубы, то они, наверно, спустились бы еще ниже и вообще пешком по улице пошли. Теперь из-за них ни месяца, ни звезд. И темно так, что можно только догадываться: вон там, у забора, черешня старая — скрип слышится. А у самой конюшни, что теперь черным призраком кажется, пес Боба спит.

Эх, сесть бы сейчас в такую машину, чтоб и ездила, и плавала,