Своенравная наследница - Анна Тереза Сэдлиер

Мы поговорили о ее школьных делах — уроках и буднях монастырской жизни. Уинифред втянулась в утомительный распорядок дня, привыкла к новой среде и даже завела нескольких приятельниц.

— Я теперь пою в хоре, — сказала она, — и мне очень нравится. Вы пели в хоре, когда были девочкой?

— Нет, — ответила я, — у меня совершенно нет слуха.

— Мне кажется, что лучше всего мой голос звучит среди холмов. Помните дерево над Дарглом, на котором я любила сидеть? Мою песню река уносила далеко-далеко.

— Прекрасно помню, — согласилась я, — старинные ирландские баллады отлично подходят к твоему голосу. Но я рада, что ты заинтересовалась хором и уроками пения.

— Да, и многие другие уроки мне тоже нравятся. А еще мы ставим пьесу, я играю роль индианки.

— Это очень подходящая для тебя роль, — заметила я. — Ты выросла на воле и легко можешь вжиться в такой образ.

Говоря это, я осознала, что окружающим сразу бросается в глаза дикая, свободная грация Уинифред, присущая всем детям Природы.

— Вот и сестра, которая раздавала роли, то же самое сказала, — согласилась девочка. — Быть индианкой весело: я ношу перья на голове, крашу лицо, юбка у меня из бусин и покрывало, вышитое перьями! Вот бы Барни с Мойрой удивились!

И она рассмеялась, вообразив эту картину.

— Бабушка бы тоже удивилась, — вздохнула я. — Жаль, что она не сможет на тебя посмотреть, даже если ты будешь стоять прямо перед ней.

— Бедная бабушка, — тихо сказала Уинифред, — увидеть бы ее сейчас… Но что толку мечтать об этом.

С недетским самообладанием, которое я часто в ней замечала, она сменила тему.

— Уинифред, — наконец спросила я, — а ты помнишь своего отца?

Она удивилась неожиданному вопросу.

— Я уже говорила вам, мне кажется, что это он хлопнул дверью, когда поссорился с моей мамой.

— Да, — согласилась я, — думаю, это был он.

— По-моему, он был не очень добрый человек, — задумчиво продолжила Уинифред. — Наверное, это он увез меня в замок. Помню, что он был одет в черное и казался грустным. Он взял меня за руку, мы вышли из дома и пошли по улицам, а потом он посадил меня на лошадь перед собой и увез. Вот и все, что сохранилось о нем в моей памяти.

— Знаешь, Уинифред, дитя мое, говорят, что он жив, — заметила я. — Ты бы хотела увидеть его снова?

— Конечно, — воскликнула она, — но раз он столько лет не подавал о себе вестей, то, значит, не хочет меня видеть. Мы ничего друг о друге не знаем.

— Я никогда тебе не говорила, Уинифред, — продолжила я, — но с твоим отцом я была знакома. Он добрый и благородный человек.

— Правда? — удивилась Уинифред. — Почему же тогда вы раньше мне об этом не говорили? — На ее личико набежала тень, и в голосе зазвучала потаенная давняя обида. — Впрочем, не важно. Я ему не нужна, иначе он бы не бросил меня.

Это было вовсе не то направление мыслей, которое я пыталась привить девочке, я испугалась, что все испорчу.

— Может быть, он думал, что ты умерла? — предположила я.

Уинифред недоверчиво рассмеялась и покачала головой. Я еще в Ирландии замечала, что в минуты волнения или беспокойства девочка срывала цветок или листочек и рвала его на мелкие кусочки. Теперь на ее лице застыла тревожная улыбка, в руках за неимением цветов она теребила носовой платок.

— Уинифред, — тихо и твердо сказала я, наклоняясь к ней, — ты не должна допускать мысли о том, что твой отец забыл тебя или никогда не любил.

Слезы показались у нее на глазах, но она усилием воли подавила их и опять сменила тему, потому что была крайне взволнована. У ее отца была такая же привычка.

— Вы же никогда не видели нашу классную комнату? — спросила она.

Я ответила, что нет.

— Тогда я спрошу, можно ли вам ее показать, — сказала она и отправилась за разрешением.

Мы поднялись по широкой лестнице и прошли по сверкающему, чисто вымытому коридору со сводчатыми потолками и окнами. Уинифред пританцовывая шла впереди, показывая мне дорогу.

Она открыла дверь в пустую классную комнату с наполовину стеклянной дверью и низкими широкими окнами. Там стояли ряды парт, а на возвышении красовался стол для учителя. По стенам висели географические карты, гравюры с изображением сцен из Священной истории, полки украшали статуэтки Пресвятого Сердца и Пресвятой Девы, перед которыми стояли цветы в изящных вазах. Одну из стен занимала огромная доска.

Уинифред прошла к одной из парт у окна и воскликнула:

— А это моя!

Я подошла к ней и села на стул, надежно прикрученный к полу. В это мгновение на подоконник прилетела птичка, устроилась поудобнее, повертела головкой и вдруг защебетала.

— Она часто прилетает, — Уинифред посмотрела на маленькую бурую птичку с нежностью, — иногда я кормлю ее крошками. Она напоминает мне о малиновке отца Оуэна. Интересно, она может перелететь океан?

Я рассмеялась.

— Или передать привет другой птице.

— Но не раньше весны, — серьезно сказала Уинифред. — Когда я вижу эту птичку в холодные ненастные дни, то вспоминаю слова отца Оуэна: «Малиновка трудится в любую погоду, да еще пытается петь и веселиться».

— Наверное, ты пытаешься ей подражать? — спросила я.

— Не очень-то мне весело. Наставницы говорят, что я упрямая и непостоянная и настроение у меня меняется дважды в день.

Я ничего не сказала, и тогда она продолжила:

— В Ирландии меня называли Своенравной Уинифред, потому что никто не мог заставить меня поступать по чужой воле. Бабушка Мэхен говорила, что я изменчива, как холмы: когда солнце заливает их светом, они становятся золотыми, а в пасмурный день они темные и угрюмые.

— Как Найал, — добавила я.

— Не смейте говорить плохо о Найале! — воскликнула Уинифред с внезапной страстью.

— Я ничего дурного не имела