Своенравная наследница - Анна Тереза Сэдлиер

в виду, но у него действительно изменчивая натура, — сказала я. — Ты далеко от холмов, в Нью-Йорке погода подолгу остается неизменной, изо дня в день. Может быть, и тебе следует поучиться такому постоянству?

— Поначалу мне было тяжело, очень тяжело, но теперь легче. Еще чуть-чуть побуду здесь и тоже научусь быть ровной, как гладь залива Нью-Йорка.

В глубине души я сильно сомневалась, что такие перемены в принципе возможны, но ничего не сказала. Я попросила показать мне содержимое ее парты, и она поочередно достала оттуда карандаши, ручки, цветные мелки, тетради, грифельную доску, учебники. Там же хранились четки и молитвенник. В книге лежали переводные картинки, подаренные учителями в награду за успехи. Одну из картинок она вытащила и протянула мне.

— Помните, мне ее подарил отец Оуэн?

— Эта та, которую он велел тебе взять из молитвенника? — спросила я.

— Да. В тот день вы сказали мне, что увезете меня в Америку.

— Да, я помню этот день.

— Как я вас возненавидела! — пылко сказала Уинифред. — Мне казалось, что буду ненавидеть вас и дальше, но мы пошли в церковь, и отец Оуэн заиграл на органе…

— Музыка обладает властью над людьми, — объяснила я. — Вряд ли она успокоит дикого зверя, но рассерженную маленькую девочку — легко. Хорошо, что ты изменила свои чувства ко мне, иначе мы с тобой не поехали бы в Америку вдвоем.

Глаза ее блеснули.

— Может быть, — продолжила я, — ты сожалеешь о своем согласии ехать со мной, о моя Своенравная Уинифред?

Она весело рассмеялась и ответила:

— Не считайте меня неблагодарной. Я рада, что поехала, как будто поднялась на вершину холма, откуда окрестность видна гораздо дальше. Америка — чудесная страна, и я увидела здесь много нового.

— Но ты убедилась, что здесь нет золотых улиц, — улыбнулась я, — нет деревьев с золотыми листьями и птиц с драгоценным оперением.

— Да уж, все эти истории — выдумка, такая же как ведьмины кольца, — вздохнула Уинифред, — и это немного грустно. Но зато здесь мне показали, какой следует быть «истинной леди». Найал и бабушка ни за что не смогли бы мне объяснить, в чем заключается смысл этих слов.

Я была в высшей степени удовлетворена тем, что к этому выводу она пришла самостоятельно, без моих подсказок и помощи. Уинифред оценивающе оглядела меня, словно хотела еще что-то добавить, но промолчала. Я утешила себя мыслью, что девочка, возможно, причислила и меня к избранному классу женщин, хотя я бы не поручилась, что именно это прочла в ее дерзком синем взгляде.

— Вы ко мне очень добры. Я благодарна и люблю вас, — сказала она снисходительно, как будто маленькая принцесса.

— Тебе нравится в монастыре? — спросила я.

— Здесь тихо и мирно, как в церкви, я много нового узнала о Господе, о Пресвятой Деве и о святых. Наши наставницы отличаются от всех людей, которых я видела раньше.

Я была совершенно довольна этим ответом. Беседуя, мы вернулись в приемную. Уинифред разрешили проводить меня до ворот, и она побежала за своим пальто, а я осталась перемолвиться парой слов с монахиней. По лицу ее невозможно было определить возраст: глаза сияли чистотой и молодостью, но морщинки говорили о большом жизненном опыте.

— Уинифред — способная ученица, но она сорвиголова, — улыбнулась монахиня. — Чтобы обуздать ее неукротимый нрав, мы прибегаем к ласке и предлагаем ей компромиссы. Если она не убеждена в том, что наши требования законны, никто и ничто не заставит ее подчиняться. С ней бывает нелегко, но всегда интересно.

— А как она приняла строгие правила и монотонную жизнь в монастыре?

— Конечно, она бунтовала. Ее, словно птицу, все время тянет на волю, жизнь под крышей, по распорядку для нее тяжела, но чрезвычайно полезна. Я знаю, что впоследствии она не раз вспомнит с благодарностью наши суровые правила. Только так она сможет избежать досадных ошибок юности, научится ко всему относиться с разумной осмотрительностью.

Я согласно кивнула.

— Первое время она всячески демонстрировала независимость, была колючая, словно еж, — сказала монахиня, — но уже через месяц она заметила, какими нелепыми выглядят вспышки ее ярости. Впрочем, у этой девочки даже недостатки очаровательны. Она по натуре добра и наделена щедростью, кроме того, в ней есть врожденное благородство, утонченность настоящей леди. Она боготворит Ирландию, и, наверное, после окончания курса ей лучше вернуться домой. Боюсь, она зачахнет без своих зеленых холмов.

— Я очень рада это услышать, — от всего сердца сказала я, — это совпадает с моим собственным впечатлением о ней.

— Она очень умна, — продолжила монахиня, — во многом опережает своих ровесниц и уже получила неплохое образование, хотя и неровное.

— Если бы вы видели ее наставника… эксцентричный, но весьма образованный человек.

— Что ж, это многое объясняет, — сказала монахиня. — И еще у нее отличный голос. Учителя музыки не нарадуются.

Наш разговор прервала Уинифред, которая появилась в пальто и шляпке. Она сделала изящный реверанс учительнице, и мы вдвоем вышли на улицу, пройдясь рука в руке по хрустящему новому снегу. На западе небо уже начало темнеть, снег отливал розовым закатным светом. У ворот мы постояли несколько минут, Уинифред с тоской смотрела на улицу, словно безмолвно просила взять ее с собой.

— Когда вы учились в школе, вам тоже тяжело давалась география? — со вздохом спросила девочка.

— Еще бы! — я припомнила свои собственные отчаянные попытки справиться с этой наукой. — Я думала, что зря трачу время, зазубривая названия столиц и климатических зон. А вот теперь, отправляясь в очередное путешествие, с благодарностью вспоминаю нашу строгую мисс Лидсен, — я не потеряюсь ни в пустыне, ни в тропическом лесу.

Уинифред засмеялась.

— Ну вот завтра у нас география, древняя история и алгебра. Жуткая алгебра! Так что мне нужно идти готовить уроки.

— До свидания, дорогая! — попрощалась я. — И пожалуйста, Уинифред, не забудь упомянуть отца в молитвах. Попроси о встрече с ним в этом мире.

— Не забуду, — пообещала Уинифред, — я всегда молюсь за маму, которая уже умерла.

— И это правильно, милая, но о живых тоже забывать нельзя. До свидания!

— Я собираюсь бежать всю дорогу обратно, — объявила