Решительный сентябрь - Жанна Александровна Браун

Внешне Борис Иванович был так же, как и Ваня, сдержан и немногословен. Встречи их происходили так: усаживаясь за стол, Борис Иванович прежде, чем приступить к чаепитию, задавал Ване несколько вопросов:

— Как жизнь?

— Порядок.

— Занятия?

— Нормально.

— Профессию осваиваешь?

— На уровне.

— Прекрасно. Так держать. Передай мне, пожалуйста, сахарницу…

И разворачивал газету или погружался в чтение деловых бумаг. Иногда вместо сахарницы он просил масленку или сухарницу — сути дела это не меняло.

Борис Иванович был строг и принципиален. Взяли курс на перевоспитание трудом — нечего и миндальничать. Ваня самолюбив.

А между ними металась Мария Кирилловна, страдая от мысли, что с Ваней обошлись несправедливо, и не знала, как эту беду поправить.

— Ванечка, кофейку?

Это все, что она могла.

— Спасибо, тетя Маша, — начал было Ваня в своем обычном ироническом тоне — и замолчал.

По впалым щекам тетки текли медленные слезы. Она прижала пальцы к вискам и заговорила нервным высоким голосом, не глядя на Ваню. Так, словно кроме Вани в кухне были и отец, и мать, и дядя Боря.

— Это ужасно, ужасно… Все показывают характеры… Кто кого! Вы, Белосельские, как жернова… Из принципа перемелете и себя и других…

Ваня взял теткины руки, отнял от висков, как это делал Борис Иванович, когда она начинала нервничать, и накрыл своими ладонями. Ее пальцы были холодными и вялыми.

— Что ты, тетя Маша? Я опаздываю, а ты обещала кофе. И если дашь еще и бутерброд, будет совсем здорово.

Мария Кирилловна стояла неподвижно, глядя перед собой неподвижными пустыми глазами. Смысл Ваниных слов она поняла не сразу. А когда поняла, кинулась к холодильнику и начала вынимать из него все, что там было припасено на много дней.

— Тетя Маша, да здесь роту солдат обкормить можно! А я малогабаритный, мне столько не съесть.

Ваня смеялся, стараясь развеселить тетку, а она возбужденно говорила, говорила, еще до конца не поверив в удачу:

— Ну, да… то есть я не знаю. Ты молод, молодым надо есть… а впрочем, я отстала от жизни. Может быть, сейчас мода на голодание?.. Ванечка, а кофе?

Ваня залпом выпил остывший кофе, погладил тетку по голове и выбежал из квартиры. Он готов был высечь себя сам, как гоголевская унтер-офицерша. За все прошедшие дни, за все безобразия, которые он творил над слабой и любящей теткой Машей. Жернова… Как она точно сказала. Самовлюбленный тупица, вот кто ты, Иван Белосельский.

Ему было плохо и стыдно. И он обрадовался, когда увидел во дворе Сергея, понуро сидевшего на ящике.

— Привет, — сказал Ваня.

Сергей молча кивнул. Ваня взглянул на часы и сел рядом.

— У меня в запасе десять минут. Что еще случилось?

— Ничего, — сказал Сергей, — повестка из милиции.

— Так, — сказал Ваня, — если это называется «ничего», тогда еще не вечер. Ну, и что будем делать?

Сергей поднял голову. В таких случаях даже самые близкие люди чаще спрашивают: «Что ты будешь делать?» Славка вчера орал: «Допрыгался!» Получалось, что Сергей одно, а Славка — совсем другое… Ну и пусть. Зато Ваня с ним. Друг, оказывается, иногда бывает роднее брата…

— Вот так-то лучше, — сказал Ваня, — а то сидишь и нос на квинту. Мы с тобой мужики — расхлебаем. Марина Павловна знает?

Ваня был знаком с бабушкой Сергея издали. По случайным встречам во дворе. У Сергея Ваня не мог бывать из-за Славки, считая для себя унизительным бывать в доме недружественного человека как бы за его спиной.

— Конечно, знает. А как же иначе? — удивился Сергей.

«Это здорово, что парнишка не знает, как бывает иначе», — подумал Ваня. От своего отца, а может, и от дяди Бори он постарался бы скрыть.

— Когда назначено аутодафе?

— Чего? — не понял Сергей.

— Сожжение на костре за идею.

Сережка улыбнулся польщенно.

— Ты скажешь… Третьего октября, это пятница. К пятнадцати ноль-ноль.

— Пятница, пятница… По пятницам у нас школа. Последние два урока — черчение, и, кажется, будет контрольная… Н-да, а впрочем, не беда. Поговорю с комиссаром. Он отпустит и скорее всего посоветует, что делать. И держи нос выше, не радуй Ефимова постным видом. Для таких типов нет выше радости, чем чужая беда.

— Плевал я на него, — сказал Сергей, — ему Вальтер наподдал — будь здоров.

— Да ну-у? — Ваня засмеялся. — Изловил-таки?

— Вместе с Нарыковой. А Интерпол подсмотрела и раззвонила на всю школу. Светлана сказала, что мы положили на всю школу пятно и чтоб я немедленно привел в школу бабушку. Я сказал, что не приведу, она не виновата. А если я виноват, то сам и отвечу за себя.

— Знаешь, Серега, в вашей неполной средней школе отличные парни произрастают! Как говорит наш математик: «Я доволен». А сбор будет?

— Будет. Директор сначала не разрешила. «Не было, — говорит, — еще такого случая, чтобы исключали из пионеров. Это позор на весь Ленинград». А Светочка ревела прямо в кабинете, что это я во всем виноват. Они хотели не делать сбор, а то и так шума много. А я нарочно подговорил Нарыкову и Вальтера, чтоб они отлупили Ефимова, и теперь меня надо исключать.

— Откуда ты все это знаешь?

— А Интерпол на что? — Сергей усмехнулся. — Она всегда все знает. А наша Антонина сказала директорше, что это дело пионерской дружины и они сами должны решать, кого исключать, а кого нет. И что такой позор она готова снести, если на пользу дела.

— Ты уверен, что Ефимова исключат?

— Уверен. Если такие в пионерах, тогда… тогда галстук действительно стоит всего семьдесят восемь копеек.

Ваня поднялся, протянул Сергею руку.

— Я пошел. Держи лапу, друг. И готовься. Тебе тоже воздадут на сборе, чтоб не швырялся галстуками. Снесешь?

— Снесу, — сказал Сергей. — Я все снесу, только чтоб по-честному, а не шито-крыто. Ты придешь?

— А как ты думал? Разделим по-братски синяки и шишки.

К училищу Ваня примчался за несколько минут до звонка. Настю он увидел издали и обрадовался, что успеет переговорить с нею до начала занятий.

Его окликнул Перов и приказал быстренько, нигде не задерживаясь, снести рулон чертежей в мастерскую Виктору Львовичу. Ваня чертыхнулся мысленно, но чертежи взял покорно. С Перовым лично судьба его пока не сводила, но из разговоров ребят он знал, что, с точки зрения Перова, в училище у ребят нет других дел, кроме беспрекословного выполнения его приказов. Парни говорили, что с ним лучше не связываться, иначе зачислит в разряд «хулиганствующих элементов» — и пропал человек. На каждом собрании будет склонять фамилию провинившегося и вопрошать: «До каких