Драма памяти. Очерки истории российской драматургии, 1950–2010-е - Павел Андреевич Руднев

class="p1">Объединяет эти столь различные явления транс, выход в трансцендентное состояние как в процессе религиозного камлания, так и в клубном танце. Одно из свойств драматургической эстетики Вырыпаева, взятое у религиозных текстов, — принцип тавтологии, удвоения, фраз, выстроенных по подобию, с ритмами и рифмами. Закон катехизиса: ответ на вопрос строится по той же форме, по которой задан вопрос, симметрично. Характерно, что любые пародирующие религиозную литературу тексты точно так же заимствуют именно этот ритмический принцип организации слова: Дмитрий Лихачев, Александр Панченко и Наталья Понырко в классической работе «Смех в Древней Руси» называют такой принцип «художественным параллелизмом», «стилистической симметрией», «комедийными удвоениями».

Ритмизованный язык становится магическим, воздействуя на слушателя не только смыслами, но и ритмом. Молодежная музыка построена на ритме, человек мегаполиса — ритмизованная машина. Как в первом куплете «Кислорода»:

А музыка была такая смешная, такая

смешная, что и танцы его сделались

смешными в такт музыке. И плечи

его сделались смешными, и ноги,

и волосы на голове, и глаза.

Танцы стали увлекать его, увлекать

и увлекли в какую-то новую страну.

Рок-н-ролл, рэп, хип-хоп — молодежные субкультуры — связаны с ритмом как основой трансового, психоделического состояния человека. В клубных ритмах, в угаре рок-концерта возрождается шаманизм («в этой стране было только движение»): метод коллективного воздействия на сознание, подчинение музыкальной, ритмизованной волне.

И наконец, отсюда же вырастает постоянно присутствующая у Ивана Вырыпаева тема наркотического состояния, измененного сознания, «грибов из Ленинграда». Это часть культуры XX и XXI веков, без которой разговор о некоторых явлениях мирового искусства невозможен. Вырыпаев пародирует наркотическое состояние, как бы объясняет, что такое религиозный экстаз, выход в трансцендентное, через понятные образы массовой культуры. Связь ритма и потусторонней реальности современный зритель увидит яснее всего через связь музыки, наркотиков и религии.

Только в «Кислороде», «Июле» и «Бытии № 2» мы видим как бы внеморальную проповедь, проповедь от противного. Сложно воспринимать всерьез разговоры о совести — и тут же притчу о необходимости убить лопатой «некислородную» жену. И то и другое — художественный вымысел, притча. В более поздних текстах Иван Вырыпаев как дидактик и проповедник станет претендовать на гораздо большее.

Подвергая ревизии христианские заповеди, Вырыпаев на самом деле задает аудитории сущностные, серьезные вопросы, которые редко ставит искусство сегодня. Подвергая ревизии религиозные заповеди, Вырыпаев желает понять, каково состояние веры в нас сегодняшних. Во что стоит верить, каков символ и состав веры сегодня? Что такое закон для нас? И как нам сегодня не столько относиться к двухтысячелетней истории религиозного знания, сколько соотноситься с ней. Где мы, а где космос? Как совместить современную жизнь с ее «пылающим Иерусалимом» и 11 сентября — со стройностью и благочинностью веры двухтысячелетней давности?

Когда существует политическая свобода, когда возможна свобода перемещений, когда никакая идеология не воздействует на нас тотально — тогда в чем может выразиться современная вера? Верить можно — во что? Что есть главное для человека, в чем завет? Как после эпохи постмодернизма, который начался как реакция на тоталитаризм, который подверг коррозии идеалы классической культуры, заставил засомневаться во всех словах с большой буквы, — найти в XXI веке новый пафос, новую утвердительную веру? Как вернуть разрушенную веру в человека?

В диалоге № 9 герой и героиня «Кислорода» пытаются полуиронически, полувсерьез ответить на этот вопрос. Утвердиться через отрицание. Символ веры современного человека — любовь и совесть. Любовь — цель и смысл, любовь — Бог. Совесть — поверочный закон. Мера человека — в нем самом. Если в человеке живет любовь, то в нем живет и Бог. Речи о любви лишены сентиментальности и сокрытия правды о мире. Миром, как и прежде, правит свинцовая ненависть: «Как одна цель у летчика, направляющего самолет в здание Торгового центра, и у пожарного, задыхающегося в дыму от гигантского взрыва. Потому что и тот и другой ищут своими легкими кислород, один — чтобы не задохнуться от дыма, а другой — чтобы не задохнуться от несправедливости, правящей миром». Любовь и ненависть несовместимы. Мир лежит в тупике, как и сердцевина мира — Иерусалим, где никогда не прекращается война. Добиться любви можно только индивидуально, получить ее от человека к человеку, и за это никакой награды не будет, «просто останетесь без награды — и всё». Когда никто тебя не контролирует и не обещает награды, контролирующим органом оказывается совесть. Никакие коллективные формы сознания не воздействуют на нас, потому что с совестью человек сам себе мера. Любовь не имеет ни корысти, ни пользы.

В «Кислороде» Иван Вырыпаев утверждает ценность простоты. Нет идеологии, нет нормативов, нет указаний и регламента, нет моды и престижа, все очень просто — действуют законы любви. Простота — это запах детского мыла от любимой женщины. Простота — это сок и трава, которыми Вырыпаев предлагает заменить водку и пельмени, русские смертоносные продукты, от которых «тошнота и великодержавный пафос». Прост был и спектакль Ивана, сыгранный «на коврике», где задником служила лишь афиша спектакля, а артисты — простые ребята со двора в повседневных костюмах — легко переходили от игры к бытовой речи и обратно.

Жизнь человека подчинена законам простой любви и простой, повседневной музыки в легких, дыхания Господа. Человек жив, пока его легкие танцуют как дервиши. И жизнь человека проста как танец. Смысл жизни — в инстинкте жизни, в элементарной потребности искать кислород легкими. Здесь реализуется важная неопозитивистская идея: в состоянии предапокалипсиса, в эсхатологических настроениях, после 11 сентября в мире, переполненном ненавистью, единственной целью человека оказывается — искать кислород в воздухе, где кислорода осталось так же мало, как нефти и газа, где каждую секунду возможна экологическая катастрофа и гибель вселенной. Ненависть сжигает кислород и вскоре сожжет его полностью; у современного художника нет никаких надежд на исправление ситуации, кроме как признать многополюсность, децентрализацию, разнообразие этого мира («и да будут все сынами Отца Небесного, ибо Он повелевает солнцу своему восходить над злыми и добрыми»). Понятия справедливости, правды, объективности у всякого разные, поэтому согласия в этом мире все равно не будет. Вопрос — как перестать задыхаться от несправедливости и как начать задыхаться без любви. Как перестать навязывать другому свою ценностную картину. Не судить мир — значит его забыть. «Кислород» — во многом проповедь тотальной амнезии, социофобии, асоциального отрыва, разумного эгоизма: «Так и всякий любящий человек всегда любит в свою пользу, всякий верящий верует в свою пользу, всякий живущий на земле живет в свою пользу. А всякий