Драма памяти. Очерки истории российской драматургии, 1950–2010-е - Павел Андреевич Руднев

из самых жутких явлений — о каннибализме; он обновляет быль, говоря о ней новым языком и лишь подтверждая травматический опыт истории Петербурга. Поколение, воспитанное Егором Летовым (в качестве эпиграфа стоит его поэтическая строка), начинает осваивать историю родной страны. Клавдиев — из поколения правдоискателей, нетерпимых ко лжи советской кастрированной истории и желающих знать все аспекты правды, какими бы кошмарными они ни были.

В те же годы Сергей Яров и другие историки пишут сенсационные книги об искривлении моральных представлений у жителей Ленинграда, пытаются прорваться через официальную правду, через умолчания советской эпохи. Так и Клавдиев: в его тексте говорится не о подвиге города и не об ужасах войны; они трактуют историю блокады как гуманитарную катастрофу, как настоящий, окончательный крах идеализма XIX столетия, последним всплеском которого был Серебряный век. Именно оттуда родом главный герой пьесы — Ираклий Ниверин, переживший духовный кризис и разочарование в гуманизме, жертва силы судьбы, как и многие герои этого Серебряного века. Каждому дано будет по вере. Энкавэдэшник убивает Ниверина, ошибочно признав в нем мародера, но интеллигент Ниверин знает, за что страдает: он впервые преступил свой собственный закон — взял с трупа шарфик, впервые украл, позаботившись о себе, а не о своих принципах. Каждому человеку положен свой собственный предел. Кому-то такой мелкий грех простится, рафинированному интеллигенту — нет.

В «Развалинах» прямой конфликт двух классов, идеологий, условий выживания. Ниверин, не любящий принуждения, жестокости, изрекает высокопарные истины, как чеховский Гаев, — очень много слов с большой буквы. Ленинградец, не приспособленный к жизни, не умеющий в условиях войны выживать, беспомощный и инфантильный в своих идеалистических представлениях о добре и зле.

Крестьянка Мария Развалина крепко стоит на ногах. За ее спиной — чудовищная история России, прошедшая катком по крестьянству. Она в Ленинграде с тремя детьми (еще четверо — на фронте) случайно, проездом; теперь их не выпускают, а карточек нет, так как нет прописки. Жизнь Развалиной — ежедневная борьба за существование, она поставлена социумом в условия, когда недопустимо проиграть. Ее бедные дети не знали игрушек. Ниверин существует в пораженческой парадигме: ему легче умереть, чем любой ценой выживать. И если Ниверин ограничен моральными запретами, то Развалина живет со здоровым цинизмом крестьянки, ловко пользующейся любой возможностью, чтобы накормить своих детей. Ниверин учит Развалину, как, играя с детьми, развивать их сознание — так сказать, передает опыт эпохи Просвещения тем, кто вынужденно остановился в феодальной системе. Развалина же утверждает, что если с детьми, «спиноедами», играть, то потеряешь контроль над ними. «Вы теперь ленинградцы, и на вас лежит огромная ответственность», — учит Ниверин чужих детей пафосу, у которых опыт выживания богаче, чем у него самого. Ниверин уверен в справедливом мироустройстве, думает, что государство по силам помогает людям. В его опыте не существует мысли о геноциде по отношению к крестьянству в сталинское время. А простой человек без идеализма в голове еще с царских времен не ждет от государства помощи; тем более во время войны — когда каждый выживает как может, «никто никому ничего не должон». Ниверин, показывая индуистские мудры, обучая йоге, убеждает Развалину в силе человеческого духа, в том, что разумный человек — регулятор вселенной, а перед ним люди, которым еще не позволили выбраться из средневековья. Война тут трактуется как историческое событие, выявившее колоссальное социальное расслоение, войну всех против всех. Классовая борьба не прекратилась со становлением советской идеологии, пытавшейся ее преодолеть.

Ниверин шумно отшатывается от полезной, практичной Развалины, как только становится очевидным факт ее каннибализма, поедания мертвечины, — иначе крестьянке без карточек с тремя детьми просто не выжить. То, что для интеллигента запретно, недопустимо, для Развалины — вынужденная норма жизни: она рассказывает, как в голод, в коллективизацию деревенские ели стариков, и те сами предлагали себя в пищу, понимая непреложный закон бытия. Вот реальность несчастной России, которой не ведает столичный житель, живущий в эстетических мирах, в знаменитых петербургских сновидениях и галлюцинациях. Мародерство и каннибализм внеморальны. Это один слой правды. Слой правды, который предлагает Юрий Клавдиев: моральна ли вообще война или сама жизнь, ее условия, гуманитарная катастрофа, на которые обрекает народ его правительство. История Развалины — история Иова: «Мы им колхозу ихнюю строили, строили, аж пуп чуть не порвали, недоедали, а как только отдыхать народу — тут и война, здрасте-пожалуйста. Я вот лично никому не должна. У меня все свое было, а теперь Христа ради побираюсь хожу по городу этому».

Интеллигент во время войны проигрывает, его логика не совпадает с логикой войны. Когда Ниверина убивают случайно, он размышляет о космосе, не замечая ничего вокруг, не приспособленный к жизни.

Характерно поведение детей двух «систем»: они сближаются, сдруживаются, не переживая тяготы войны так остро, как их заботливые родители. Развалина при всем своем стихийном антисоветизме пытается прикрыть детям тяготы войны через механизм фольклора, сказки: описывает детям происходящие события как эпические, как суровую битву богатырей с абстрактным злом. Дети быстро свыклись с кошмарным бытом, освоились с ним и весело говорят, что у кого-то «жопу отрезали» — как о бытовом повседневном действии. А дочка Ниверина говорит отцу неудобную правду: «[человеческое] мясо помогает детям тети Маши искать дрова, а не жечь книжки». Нельзя есть трупное мясо, но морально жечь Достоевского в печи.

Развалины — здесь все. Это и имя героев, и характеристика всех действующих лиц. Интеллигенция — проигравшее звено. Развалины города. Старость. Общая участь народа, гибнущего в исторических катаклизмах. Печать несчастливой жизни на судьбах людей.

Становясь старше, Клавдиев не теряет юношеской романтики. В адресованной подросткам пьесе «Тявкай и рычи» (2013) драматург работает в духе героической голливудской анимации или комикса. Трикстер Лис — сияющий красавец и златоуст с девятью хвостами, глава большой семьи современных интернетизированных зверей-вегетарианцев — возглавляет целое движение зверей за добро и независимость. Вселенная под угрозой: змеи и пауки сплелись и готовятся к захвату. Помолившись великому Маниту́, Лис произносит впечатляющий монолог:

Даже если все, что вы можете, — это тявкать, как лисицы, и рычать — рычите и тявкайте. Не останавливайтесь ни на секунду. Потому что если вы остановитесь, некому будет раскачивать мир. И тогда змеи и пауки снова сговорятся друг с другом… Рычите и тявкайте, господа, — каждый на своем месте. И тогда, поверьте, никто больше никогда не умрет.

В Лисе нет интеллигентских сомнений в правомочности борьбы за мир или в том, так уж ли злобно зло и добро ли то, что он, Лис, называет добром. Он решителен и героически-трагичен: в