Драма памяти. Очерки истории российской драматургии, 1950–2010-е - Павел Андреевич Руднев

не сможет дать им вразумительного ответа — они бесконечно одиноки, ни одного конфидента или гуру рядом. Маша рассказывает подруге древнескандинавский миф о дереве Иггдрасиль как аллегории бытия: жизнь человека начинается у корней, продвигаясь по мере инициации к верхним ветвям. Чем «земного» в человеке меньше, тем быстрее он продвигается внутри ствола наверх, к кроне, сливаясь с природой и космосом.

Гармоничная мифология оправдывает существование разбитых жизнью девиц с раздробленным, разрушенным сознанием, обозленным и намагниченным страхом за собственную жизнь. В девушках пробуждаются потаенные, хтонические ресурсы, они превращаются во «внутренних убийц», готовых принести весь неправильный мир в жертву своему жаркому Ктулху.

Юля. И после того как я его убью, я представляла, как пойду по улице и буду убивать еще. И брать все, что хочу. И убивать. Убивать снова. Как будто весь мир существует только для меня одной. А они все будут ложиться под мой прицел. И умирать, и ничего не соображать — как всегда. Они же вообще ничего не соображают все, они просто живут, и всё, а тут я пришла, а они не ожидали. Они никогда не ожидают, они только хотят посмотреть по телевизору на что-то подобное. А тут я — и время умирать. Время обалдеть, глядя в дуло винтовки. ВРЕМЯ УМИРАТЬ, СУКИ!!!!

В монопьесе «Я, пулеметчик» (2004) текст современного героя эпохи фильмов «Бригада» и «Бумер» перекрывается как бы восстающим в теле внука голосом деда, рассказывающего о тяготах солдатского быта времен Второй мировой войны. Современный герой проверяет подлинность своих переживаний, эмоций и лишений «на материале» событий 60-летней давности. Тут есть интересный переход от иронии к серьезу, от самопародии к неожиданному тождеству трагических судеб современного бандита и солдата Советской армии. Иронически, саркастически, насильственно сталкивая две линии: сегодняшнего безбашенного, бестолкового и лишенного боли и сострадания бандитизма и героических буден эпохи Отечественной войны, — Юрий Клавдиев добивается обратного эффекта. Бессмысленность и безыдейность потерь в кровавых бандитских разборках как бы высветляется за счет сопоставления с тяготами дедовой истории. У каждого поколения своя война. И свои возможности стать героем или тряпкой. И никто не виноват в том, что история одному молодому человеку «подкидывает» войну патриотическую, а другому — войну идиотическую, «мясную». Война, героическая или позорная, бессмысленная, все равно оказывается нормой. Война перестает быть сенсацией в обществе, привыкшем жить по законам военного времени. Политическая и криминальная вакханалия пожирает нас целиком и оставляет молодому поколению только одно — сражаться и погибать на этой безыдейной войне, войне политиков и коммерции, войне криминала и рекламы, антигосударственного террора и антитеррористического государства. И, в сущности, неважно, где тебе приходится сражаться — в окопах Сталинграда или у пробитой дверцы твоего джипа, закон мужской все равно один: нельзя сдаваться. Даже если эта война кажется тебе войной понарошку. Ты должен сражаться даже за пустоту и бессмысленность, все равно оставаясь мужчиной, героем. Воевать, чтобы выжить, оставаясь мыслящим существом.

Сравнение солдата криминальной войны с солдатом Второй мировой (внук — дед) обрастает чувством стыда. Стыдно за себя перед дедом. Стыдно за время. Стыдно за то, что ты сыт, а тот, герой, дедушка, нет. Стыдно за то, что старики выброшены из жизни. И стыдно признаться, что сегодня ты воюешь за это, в то время как дед воевал за правое дело.

В 2006 году Юрий Клавдиев пишет пьесу «Заполярная правда». В ней, с одной стороны, разворачиваются антиутопические мотивы, неизбежные для магистральной темы драматурга (человек, изобретающий для себя мифологию), а с другой, складывается прихотливый конфликт между реализмом и мифотворчеством. Пьеса написана по заказу ЮНЕСКО, но организация отвергает этот текст как не реализовавший условия заказа. «Заполярная правда» должна была стать пьесой об эпидемии СПИДа среди юных жителей Норильска — города за Полярным кругом, который переживает серьезную гуманитарную катастрофу, нагружен социальным отчаянием и бесперспективностью, особенно в юношеской среде. И пьеса требовалась документальная. Клавдиев действительно ездил на Таймыр, чтобы поговорить с носителями инфекции и на основе этих интервью сделать текст. Но погоня за документом и свидетелями породила не жанр вербатима, а все же сочиненную историю, живущую в большей степени по закону фантазии, а не натурализма. В Клавдиеве реалист борется с фантазером, но второй постоянно одерживает победу.

Носители ВИЧ-инфекции, отвергнутые невежественным и жестоким обществом, не желающим ничего делить с ними, включая посуду, вынуждены основать коммуну-сквот, уйти из города в гетто. Вслед за Тони Кушнером, трактующим СПИД в «Ангелах в Америке» как кару за трагическую вину и гордость человечества, Юрий Клавдиев в «Заполярной правде» размышляет о духовной проблеме страшной эпидемии. Он обошелся без ставших штампом «морализаторских» аспектов проблем наркомании в российском обществе. Его герои ни в чем не виноваты. Напротив, окружающее героев общество, отвергшее их, бесконечно виновато в своей глухоте к ним. Клавдиев показывает СПИД не как смертельный недуг, не как повод для пессимизма и упадничества, а как очевидность, с которой герои постепенно смиряются и с которой начинают «работать». Со своей болезнью они начинают жить, существовать по своим законам; будучи отторгнутыми, изобретают собственное «изгнанное» человечество, начинающее жить словно с нуля, словно цивилизации не существовало. Проблема СПИДа для них не становится проблемой отсутствия коммуникации. СПИД — это как бы новое человечество, объединенное чувством хрупкости бытия. Разрушение иммунитета, происходящее при СПИДе, — это деконструкция мировой истории, которая формировала этот иммунитет в процессе эволюции человека. В этом смысле СПИД — это культура, цивилизация с нуля, счистившая с себя все системы защиты. Больные СПИДом образуют свою коммуну, свой мир — параллельный и, очевидно, более правильный, чем тот, который их отверг. Пусть с немного наивной, мальчишеской позиции, но Юрий Клавдиев ищет варианты выхода из депрессии, способы гармоничного существования внутри болезни, за пределами «нормального» общества. «Заполярная правда» открывает новые грани в осмыслении проблемы СПИДа и является яркой и понятной театральной формой борьбы против безразличия и глухоты общества. Юрий Клавдиев сумел при этом избежать агитационности, вложив в текст максимум личностных усилий и личного сострадания к больным.

Клавдиев — человек городской культуры, он освоил мифологию не только родного Тольятти, но и Санкт-Петербурга, в котором некогда обосновался. Обосновался до такой степени, что рискнул (хотя, возможно, на это и способен только чужак) написать полемическую, острую пьесу на одну из самых священных и неприкасаемых тем — на тему Ленинградской блокады. В пьесе «Развалины» (2010) есть все, что угодно, но только нет разоблачения мифа о блокаде, что обычно свойственно молодым. Автор, углубляясь и уточняя материал, без стеснения говорит об одном