Драма памяти. Очерки истории российской драматургии, 1950–2010-е - Павел Андреевич Руднев

честнее и гуманнее, чем нож, вставленный в живот врага потому, что таков был зов Ктулху. Клавдиев описывает скорее второй случай, чем первый, и в этом смысле превосходит своих коллег-реалистов, осмысляя проблему, разбираясь с неочевидными вещами.

Этим и объясняется популярность фэнтези и «толкиенизма» в постперестроечном обществе — тоской по новой вере, по инобытию. Реальность зачеркивается псевдореальностью. Поэтому ценностный ряд фэнтези и киберпанка властвует над действительностью — то ли оттого, что многие поверили в эту картину мира, то ли оттого, что эта картина мира — на данный момент самая убедительная. Кто еще, кроме авторов новейших мифов, нам сегодня может вразумительно объяснить тонкости баланса или дисбаланса добра и зла в мире людей? Откуда происходит зло, в чем причина эскалации насилия? Дайте нам обоснование жизни. Куда мы движемся? Где космос? Всякий, кто сможет на эти вопросы ответить, предложив в качестве панацеи какого-нибудь Ктулху, станет народным героем, автором бестселлера. Клавдиев воссоздает такую картину мира, но и слегка ее пародирует, осознавая опасность искусственных миров, властвующих над реальностью. Для тех, в ком уже не живет озлобленный восприимчивый подросток, философия Клавдиева может показаться глубоко наивной. Это вообще театр для тинейджеров: задиристый, ершистый образ мира и его Последнего Героя.

Самый яркий текст у Клавдиева, демонстрирующий эту идею, — «Собиратель пуль» (2004). Главный герой живет в свинцовом мире индустриального ада: пьеса начинается на кладбище, а продолжается на кухне, где подросток, регулярно унижаемый отчимом, выдумывает варианты его эффективного убийства. Быт чудовищен и вместе с тем иллюзорен, он вызывает только одну форму реакции — галлюцинации, наркотический бред, разжижение, расплавление действительности. У Клавдиева тут важная ремарка: «Наступает ночь, всякая мерзость продолжает происходить в мире, но никому нет до нее никакого дела». Вот, собственно, диагноз реальности: мерзость, до которой никому нет никакого дела. Мерзость неистребима, вездесущна и вечна. И мерзость неприкосновенна. Мерзость в школе, мерзость на улице, мерзость на собственной кухне. Лекарство против мерзости — нож. Другой альтернативы нет. Ведь если Юрий Клавдиев называет собственный сборник пьес «Собиратель пуль, или Другие ордалии», значит, он в них (в ордалии) верит. Ордалии — это божьи суды в доправовом обществе. «Пуля виноватого найдет» — в эту пословицу Клавдиев верит как в самого себя. Причем ордалии для него — не только сюжеты пьес, но и жанр как таковой, судя по названию сборника.

Главный герой «Собирателя пуль» изобретает для себя самого и своей девушки, с которой он никак не может перейти грань романтических отношений, красивые легенды. Одна из них — про свою принадлежность к племени Собирателей пуль, которые соперничают с Древоточцами (битва племен уходит в глубокую древность). В этой легенде решительно нет ничего чрезмерного, кроме формы сказки, которую рассказывает своей девочке мальчик, желающий заполучить ее тело и сердце. Но время проходит, и становится ясно, что слабому человеку вообще нужны сказки, чтобы чувствовать себя сильней, быть способным на поступок. «Путь левой руки — путь боли, но ведет он к трону Рогатого Короля. Нам… им обязательно надо было быть связанными с чем-то глобальным» — любой дряни, любой ереси, любому поступку нужно отыскать оправдание. Мир, теряющий нравственные основы, не находящий новых форм для гармонии, теряет устойчивость.

Главный герой «Собирателя пуль» со своими легендами ввергается в войну против всех — ребенок, воспитанный в унижении, превращается в убийцу, маниакального, подчиненного идее: «Тот шаман, тот мальчик-колдун по возвращении из мертвецов сменил имя. Теперь его зовут ДЕМОНОДИДЖЕЙ. Он поднимает мертвых» — вот он, выдумщик-креативщик, ищущий власти над городом.

Ближе всего мысль Юрия Клавдиева к пьесе француза Бернара-Мари Кольтеса «Роберто Зукко», который через свою пьесу о серийном убийце утверждал философию хулиганства и асоциальности как философию витальности, жизнестойкости. Хулиганы движут историю, как сжигающее дотла солнце вертит вселенную. В маньяке-убийце созревает некто, не безразличный к жизни, делающий из жизни событие. Это демонстрирует финал пьесы Клавдиева «Анна» (2004): «Звучат выстрелы. Выстрелы в этих местах — это, черт возьми, самое главное». Онемевшему, бесполезному, дегуманизированному миру нужны разрушители, санитары леса. Человечеству нужен фактор страха, азарта, пролитая кровь — животворный сок истории.

В финале «Собирателя пуль» происходит и «продолжение легенды». Отомстивший своим подонкам-обидчикам герой «Собирателя…» лежит в больнице, и к нему приходит некий Мальчик, поверивший в легенду о Собирателе пуль, в религию городских подворотен. Мальчик приносит кумиру нож — оброненную игрушку из ножовочного полотна, обожествляя предмет защиты. Нож — это реликвия. Нож — символ веры дегуманизированного города. И если легенда будет кем-то сочинена, то кто-нибудь обязательно в нее поверит.

Изобретение персональных мифологий отличает всех героев Юрия Клавдиева. Он и сам такой — self-made man, не раз менявший обличье, камуфляж. В трудовой книжке Клавдиева столько же штампов, сколько у любого столичного гуляки — в заграничном: он менял работу и род занятий множество раз. В драматургию Юрий Клавдиев пришел надолго и всерьез — жизненный опыт уже не юноши, севшего за клавиатуру, позволяет писать про жизнь провинциальную, неблагополучную объемно, страстно, с хирургической хваткой.

Люди такого темперамента, как тольяттинец, а теперь петербуржец Юрий Клавдиев, вероятно, делали русскую революцию. В его характере уживаются стихийный анархизм и изумительная нежность к ближнему, юношеское ненавистничество и вдруг нахлынувшая сентиментальность. Клавдиев с лицом Сида Вишеса похож на внутренне беззащитное существо, которое загоняют в пространство идеологии: взорвавшись, такой человек может в состоянии аффекта разнести к чертям собачьим населенный пункт районного значения, но вдруг, моментально изменившись в лице и интонации, спасти улитку от катка, пожертвовав собой.

В мире «кибергота» и «киберпанка» Юрия Клавдиева сочетаются осколки и обрывки черно-белой реальности, на которые накладываются — ярким, радужным калейдоскопом — миры японских мультфильмов, где герои действуют, часто преодолевая, гипертрофируя свои физиологические возможности, миры фильмов ужасов и ночных кошмаров. Клавдиев — галлюциногенный, кислотный реалист.

Другие пьесы Клавдиева тоже про зов Ктулху в полом сердце современного человека, про «духовный свист» под ложечкой. В пьесе «Пойдем, нас ждет машина» (2003) две девушки, удрученные цинизмом общества и тотальным насилием, превращаются в криминальных любовниц, в полулесбийских Бонни и Клайда. Разумеется, обида на мир у них самая что ни на есть подростковая, с признаками чернушного романтизма вроде: «Нас убьют за то, что мы гуляли по трамвайным рельсам». Маша и Юля буквально кричат о несправедливости и о своей жажде обосновать, объяснить мир, полный насилия и кошмара. Чем жить? Как жить? Как оправдать бесполезное, бесперспективное бытие? Чем утешиться, в конце концов? Как понять и обезоружить зло? Если девушки не ответят на эти вопросы сами, то никто