Алексей Хвостенко и Анри Волохонский - Илья Семенович Кукуй

в ходе которого Гармония последовательно предстает в образах «фарфоровой девы», «раскрасавицы новгородской», «наблусской гурии», «нью-йоркской старухи», «старой ведьмы» и т. д.549 Интеграция в диалог дяди и племяника комментариев о строении натурального гармонического ряда дает ответ на вопрос, почему следует «выгнать из дома ворот души своей колоратурную потаскуху»: «дюжине аукающихся джиннов», символизирующей традиционный темперированный звукоряд, противопоставляется объяснение устройства как звукового, так и цветового ряда исходя из одного общего принципа, основанного на естественно-научных, а не отвлеченно-технических или спекулятивных принципах (см. соотв. статьи в приложениях). Как и в случае с симметрией, где моделью строения атомных ядер и кодирования аминокислот выступали платоновы идеальные тела (тетраэдр и икосаэдр), для определения сущности гармонии Волохонский отказывается от вызванной технической необходимостью темперации (названной в поэме «новоевропейским вымыслом»), берет за основу единые онтологические структуры натурального строя, сформулированные пифагорейцами, и предлагает для обоснования своей теории ряд наглядных физических (деление октавы и цветовой гаммы) и культурных (космология каббалы) моделей. Привлечение организации древнееврейского алфавита представляется особо важным: функционирование языка уподоблено здесь другим природным явлениям («одними согласными <…> повествуем мы о Гармонии»), и с поэзии совлекается мистический ореол тайного учения: «Каким же, право, дураком / должен быть тот, кто радуется в сердцах / именовать себя учителем!»

С одной стороны, подобная тактика – продолжение традиций русского исторического авангарда (в первую очередь натурфилософии и теории чисел Хлебникова) в его стремлении дойти до некоей единой первоосновы миропорядка. В то же самое время Волохонский, которого критика именует «прямым и, может быть, лучшим учеником Хлебникова в русской литературе»550, поэт времени posth551 – эпохи, прошедшей через трагический скепсис абсурда и искушения постмодернизма. Единственно оправданной позицией оказывается заявка на «единство этики, эстетики и онтологии», трезвый взгляд на вещи, не замутненный утопизмом авангарда и мистицизмом модерна, а главенствующей фигурой речи – иронический стоицизм, диалогичность формы и стиля, в которой постановка онтологических проблем соседствует с улыбкой над претензией слова не только решить эти проблемы, но и даже сформулировать их. La gaya scienza? Возможно. «Чего не постигнуть уму, то превзойдем бормотаньем…»

Поэма «Аористы обветшалого» неоднократно издавалась552; выше уже указывалось на источники публикации «Двенадцати ступеней натурального строя». Статьи «Способ делить октаву», «Что такое полутоны» (обе – 2004-05), «Октава красок» (2005) и «Музыка сфер» (2010) до публикации в составе всего комплекса сочинений о гармонии не издавались.

Илья Кукуй

АОРИСТЫ ОБВЕТШАЛОГО

СОЧИНЕНИЕ О ГАРМОНИИ

1. Двойная речь

Длиннобородый племянник спрашивал бритого дядю:

– О дядя!

Дядя о дядя

открой мне

почему никогда не умирают сочетания слов?

Дай мне знать

какого рода жизнь

одушевляет дыхание флейты?

Расскажи

что за басня

притаилась в послеполуденном воздухе?

Тот отвечал ему весь в голом блеске шаровидных щек:

– О мой долгобородый племянничек!

Ты задаешь мне великий высокий

и низкий вопрос

желтый вопрос, нехороший вопрос

я ведь его совсем не понимаю

я даже не понимаю

тебе-то чего здесь надо?

Я прошу тебя:

повтори

повтори свой вопрос

а то я его хорошенько не понимаю.

– О дивный дядя!

           – так он ему опять сказал. —

Твой вопрос еще глубже простирает меня

в пучину сомнения

прямо в бездну

и потому

я его невразумительно повторю:

я вот что хотел бы просто знать:

чтобы ты мне опять сказал:

Где существует флейты свист

когда флейтист

мертвецки пьян?

Куда испаряется послеполуденный свет

в то время когда начинают метаться

тысячи угловатых мелких птах

безумствуя в сизом воздухе?

Каким же путем оно вторит тому

чего никогда не бывало

и мы узнаем его вновь легко

хотя ни разу доселе не видывали?

Почему-то и речи о них влажная пустота их не берет…

Объясни мне:

почему они не умирают?

Извольте немедля обнажить головы!

* * *

– Если речь заходит о бабочках,

           – отвечал ему неимоверный дядя, —

то пожалуй ты прав…

И ужас охватил юного бородатого при этих словах

но он нашел в себе и мужество и доблесть.

* * *

Не каждому свекру доставалась этакая тонкая заковыка.

Вуй, однако, смотрел не то орлом, а не то – попугаем.

       – Итак…

                  – с этими словами камень засверкал еще ярче…

       – Но почему, однако, предоставленное самому себе,

                  оно тем не менее не рассыпается?

       Как же смел бы ты сказать такое

                 если бы ты имел хотя бы только одно намеренье?

Внезапная яркость камня во лбу змеиного дяди

заставила его собеседника прикрыть глаза ладонью.

Так сидели они оба с обнаженными головами

и некоторое время не произносили ни слова.

Потом облако лица юного вновь приоткрылось.

* * *

– Итак,

           – повторил седой голоскулый, —

ты ищешь знать

кто она – Гармония?

Молчанием снова ответил ему бородатый и лысый молодой человек – знаток умения спрашивать, но сам весьма озадаченный, когда о неподобающем заговорил его сомнительный дядя.

– Основания Гармонии повествуются в высях,

           – вновь продолжала, дерзая, родня, —

взгляни на небо

взгляни на солнце.

– Да, я смотрел

но я ничего не увидел.

– Тогда взгляни в небеса

там рассмотри свое солнце

там где их пути прочерчиваются по высотам.

– Да, я гляжу

но я снова не вижу ничего

кроме самого неба

и того же самого солнца

кроме того, на что я гляжу

даже светила – и того я не вижу

до того оно яркое

в высшем положении небес.

– Так что же ты