Современная польская пьеса - Ежи Шанявский

Шофер смотрит на своих, затем делает шаг к двери.

М а р е к. Люди, опомнитесь! Чего мы боимся? Ведь они только грозятся. Нас больше!

Все молчат. Х у д о й  пожимает плечами, подталкивает  Ш о ф е р а, они выходят.

Л о в к а ч. Худой!

Х у д о й (в дверях). Yes?

Л о в к а ч. На, держи. (Вынимает из кармана нож, бросает.)

Х у д о й (поймав нож, открывает его). О’кэй. (Захлопывает за собой дверь.)

К о с о й (Ловкачу). Садись у того окна.

Л о в к а ч. Момент, охота только пива выпить. (Идет к стойке.)

Косой и Толстяк садятся за столик слева от входа. Косой закуривает, задумывается, время от времени нервно поглядывая на часы. Толстяк со вздохом облегчения кладет на стол заводную ручку.

Попрошу кружечку пива.

З а в е д у ю щ а я. Пива нет.

Л о в к а ч. Нет? А для меня? (Смотрит на нее, подбрасывая на ладони монету.)

З а в е д у ю щ а я (после паузы). Есть, только здешнее.

Л о в к а ч. А разве я сказал, что хочу непременно пильзенского? (Берет бутылку и сдачу, идет к окну. Проходя мимо Марека, бросает на пол монету, останавливается.) Подними.

Марек колеблется, потом, взглянув снизу вверх на Ловкача, затем на Инспектора, наклоняется и поднимает монету. Ловкач ставит бутылку на стол, одной рукой берет у Марека монету, другой бьет его по голове.

Вот как? Мои монеты подбирать?

К о с о й. Ловкач, отставить.

Л о в к а ч. А зачем он ворует?

К о с о й. Поговоришь на эту тему с жителями своего района, когда вернешься домой. Он уже получил раз, хватит с него. Сядь.

Л о в к а ч. Он меня раздражает.

К о с о й. Сядь, говорю!

Ловкач идет к столику.

М а р е к (Пожилому). Что делать?

П о ж и л о й (тихо). Не знаю, милый юноша.

М а р е к. Тот умирает.

П о ж и л о й. Да. (После паузы.) А можно помочь ему хоть чем-нибудь? Компресс, что ли, или уложить поудобнее?

М а р е к. Нет. Нужна операция.

П о ж и л о й. Ужасно.

Марек встает, идет к правой двери.

Л о в к а ч. Куда пошел?

М а р е к. Посмотреть, жив ли он.

К о с о й. Пусть идет. Там на окнах решетки. (Мареку.) Ты, друг, оставь дверь открытой.

М а р е к  кивает головой, уходит. В открытую дверь видна лишь часть стены. Косой глядит на часы.

Ах, дьявол…

Т о л с т я к. Не психуй. Этот наверняка починит.

К о с о й. Неизвестно, какая поломка. А машина нужна старику к семи часам.

Т о л с т я к. Уезжает?

К о с о й. Да, на съемки. Не хочется подводить, а то в другой раз не даст.

Т о л с т я к. А какой фильм он сейчас снимает?

К о с о й. Не знаю. Не говорит. После того как я отколол тот номер с артисточками… (Спохватившись, что говорит слишком громко, оглядывается и продолжает рассказывать шепотом, посмеиваясь.)

П о ж и л о й (Инспектору, тупо уставившемуся в пол). Не надо отчаиваться.

И н с п е к т о р (вздрагивает). В один миг…

П о ж и л о й. Не понимаю?

И н с п е к т о р. В один миг все разрушено.

П о ж и л о й. Что разрушено?

И н с п е к т о р. Все… мое…

Ф о т о г р а ф. Весь ваш мир?

И н с п е к т о р. Именно.

Ф о т о г р а ф. А кто вы по профессии?

И н с п е к т о р. Инспектор по строительству.

Ф о т о г р а ф. Вы приезжаете облеченный властью. Вас слушают, перед вами заискивают.

Инспектор делает неопределенный жест рукой.

Понимаю, не в этом дело. И тем не менее человека, занимающего солидный пост, все слушают и уважают. Знакомые, семья, подчиненные, иногда даже начальство. Ваш мир упорядочен. Работа, служебная лестница, нравственные устои. В этом мире правит слово. И вдруг… Вот и протестуйте. (Тихонько смеется.) Протестуйте. С трибуны, в печати, по радио. Протестуйте.

И н с п е к т о р. Но ведь этот мир существует?

Ф о т о г р а ф. До поры до времени. Но не вечно. А теперь вам обрубили канаты и пустили на волю волн.

П о ж и л о й (Инспектору, мягко). Не стоит отчаиваться. (Фотографу, строго.) А вы, собственно, кто такой?

Ф о т о г р а ф. Я фотограф.

П о ж и л о й. Хорошо. А здесь что вы делаете? У вас отпуск?

Ф о т о г р а ф. Нет, я работал.

П о ж и л о й. Что, репортаж готовили?

Ф о т о г р а ф. Мы не поняли друг друга. Я не фотокорреспондент. Я работаю сам по себе.

П о ж и л о й. Вот как. Частник?

Ф о т о г р а ф. Если хотите, частник. Полгода брожу по деревням, делаю снимки. Всякие: свадебные, юбилейные, служебные, экскурсионные. Неплохо зарабатываю, плачу налоги. Вот и все.

И н с п е к т о р. А что делаете другие полгода?

Ф о т о г р а ф. Немного занимаюсь литературой. В основном пишу философский трактат.

П о ж и л о й. Так-так. Но где же вы все-таки работаете?

Ф о т о г р а ф. А нигде.

П о ж и л о й. Чепуха какая-то.

Ф о т о г р а ф. Почему? Во время странствий живу у своих клиентов, у них же в основном питаюсь. И зарабатываю, честное слово, неплохо.

П о ж и л о й. Так это же райская жизнь! Слышите, пан инспектор? Кто бы из нас не согласился так жить!

Возвращается  М а р е к, садится, прислушивается к их разговору.

Ф о т о г р а ф. Не спорю, не спорю. Но за все нужно платить. И за это тоже.

И н с п е к т о р. Странное занятие — писать философские трактаты.

Ф о т о г р а ф. Не хуже любого другого. Когда-то, очень давно (улыбнувшись), в седой древности я уже написал один философский труд и должен был защищать диссертацию. Обо мне заговорили… Впрочем, не важно. Потом моей диссертацией все равно растопили печь. Очень своеобразную печь.

П о ж и л о й. А вы не пытались стать педагогом, имея такое образование?

Ф о т о г р а ф. А зачем?

Т о л с т я к (Инспектору). Ты что такой грустный, милок?

И н с п е к т о р (невнятно). Я? Нет…

Т о л с т я к. Как же — нет? Я вижу. Правда, у него мутные глаза?

Л о в к а ч. Точно.

Т о л с т я к. Вот я и думаю — что он такое сделал?

И н с п е к т о р. Даю вам честное слово, совесть моя чиста.

Л о в к а ч. Чиста не чиста, а ты что-то затаил.

Т о л с т я к. Определенно.

Л о в к а ч. Может быть, мы тебе не нравимся и поэтому ты так хмуро смотришь?

И н с п е к т о р (чуть не плача). Уверяю вас, вы мне очень нравитесь, я ничего не затаил и вовсе не хмурый.

Л о в к а ч. Э, темнишь.

Т о л с т я к. Может, стукнуть его разок? Так, авансом?

Л о в к а ч. Не мешает. Вышибить дурные мысли.

И н с п е к т о р. Молодые люди, клянусь честью, я ничего не замышляю, не замышлял и не собираюсь замышлять. Что вы от меня хотите?

Т о л с т я к. Так. Ничего не замышляет. И мы ему нравимся. Так отчего же все-таки ты мрачный?

И н с п е к т о р. Я? Ну что вы! Мне весело, только по лицу незаметно.

Т о л с т я к. А почему незаметно, милок?

И н с п е к т о р. Не знаю… Такое, видно, у меня лицо.

Л о в к а ч. Вкручиваешь. Кому весело, тот улыбается.

И н с п е к т о р. А я улыбаюсь, разве не видно? (Жалко кривит рот.)

Т о л с т я к. Ну и улыбочка.

Л о в к а ч. Чувствуется, что он нас ненавидит. Если б мог, удавил бы нас.

И н с п е к т о р (бурно). Нет-нет! У меня и в мыслях этого нет!

Л о в к а ч. Достаточно, что у нас есть. (Толстяку.) Ну, как по-твоему? Приведем его в норму?

Т о л с т я к. Пожалуй. Мрачные личности действуют мне на нервы.

И н с п е к т о р (делая отчаянную попытку рассмеяться). Я вовсе не мрачный. Вот, пожалуйста! (Смеется все громче, истерически.)

Л о в к а ч (с притворным удивлением). Ты слышишь? Над кем это он смеется?

Т о л с т я к (оглянувшись). Наверно, над