Современная польская пьеса - Ежи Шанявский

меня… (Пауза.) Хорошо, я скажу тебе. Говорят, что я человек трезвого, холодного ума, одним словом, рационалист… Именно поэтому я должен решиться сегодня на какой-нибудь благородный поступок… человеческий жест…

Р е ж и с с е р. Что?

А к т е р. Жест.

Р е ж и с с е р. Не понимаю. Зачем?

А к т е р (задумчиво). Вот именно… зачем? (Усмехнувшись.) Ведь, если можно так выразиться, наиболее, что ли, привлекательной чертой жеста является то, что он чаще всего никому не нужен.

Р е ж и с с е р (держа руки в карманах, иронически декламирует). «Душа артиста бывает нередко капризна, и поэтому трудно угадать, что она примет, а что отвергнет». Люцек! Если сегодня, на премьере, ты произнесешь этот монолог, как вчера, — ты проиграл! Не может быть подлинного искусства там, где нет стиля.

А к т е р. Я знаю… А единства стиля может добиться лишь один человек, одна личность, то есть, другими словами, ты! Режиссер-постановщик!

Режиссер поворачивается и направляется к двери.

Подожди! (Задумчиво.) Дело в том, что сегодня этот мой жест был бы, пожалуй, вполне уместным… Я не знаю, как тебе объяснить, Кшиштоф, но я испытываю необыкновенную потребность сделать какой-нибудь благородный жест в честь… (Пауза.) Правда, это сугубо мое личное дело, Кшиштоф!

Р е ж и с с е р. В честь кого?

А к т е р (повернувшись к нему, продолжает гримироваться). Сколько тебе было лет, когда кончилась война?

Р е ж и с с е р. Какое это имеет значение? Ну, семь или восемь!

А к т е р. Мало…

Р е ж и с с е р. Я еще раз спрашиваю тебя — в честь кого?

А к т е р. В честь театра. (Пауза.) А может быть, в честь одного… человека. Должен тебе сказать, что вчера на репетиции я прочитал этот монолог так, как читал его когда-то — он…

Р е ж и с с е р. Значит, это был актер? Кто-нибудь из тех великих?

А к т е р (задумчиво). Смотря в каком смысле великих. Да, он был великим, но по-своему. Это трудно с чем-либо сравнить. Дай прикурить! (Закуривает.) Ты говорил на репетиции о современном театре. Так вот, я двадцать лет тому назад… (Пауза.) Это будет мелодрама! Ты любишь мелодрамы?

Р е ж и с с е р. Рассказывай!

А к т е р. Как тебе известно, во время оккупации я был в Варшаве, ну и, как все ребята в моем возрасте, участвовал в движении Сопротивлении. Во время восстания в сорок четвертом… обычная история… сражался и я. Потом — как ты знаешь — гитлеровцы начали вывозить всех в лагеря, а я, как только нас погрузили в вагон, бежал. Чудом раздобыл себе где-то гражданскую одежду, короче говоря, имел все, кроме… Нет! Об этом потом… Одним словом, я бежал, и вот тогда, после кошмарно проведенной ночи, со мной произошла эта история. Не стану излагать тебе всех событий по порядку. Ведь речь идет не о какой-то объективной правде. Я вообще не уверен, нужна ли такая правда… Бывает, что, излагая какую-нибудь историю чересчур правдиво, мы лишаем ее тем самым всякого правдоподобия. Речь идет о том, как это событие воспринял я, и тогда ты, очевидно, поймешь — можно ли, произнося этот монолог… избавиться от… (Пауза.) Понимаешь, тогда, двадцать лет тому назад, я в течение часа пережил то, что сегодня — как бы подчиняясь какому-то закону композиции — требует поставить в этой истории последнюю точку, без которой она была бы неполной, незаконченной… Итак, я выпрыгнул тогда ночью из вагона. В меня стреляли. Затем я целых два месяца скитался, прятался в лесу до тех пор, пока в один прекрасный день не выдержал и… Я был страшно голоден. Короче говоря, я напоминал голодного, больного зверя, который вышел из лесу к людям…

З а н а в е с.

КАРТИНА ВТОРАЯ

Когда-то роскошный, а сейчас уже несколько запущенный салон со стильной подержанной мебелью. Посредине полукругом стоят  н е с к о л ь к о  ч е л о в е к (беженцы из Варшавы), в поношенных пальто с поднятыми воротниками, повязанными кашне. Они стоят молча, уставившись в одну точку.

В напряженной тишине слышны лишь звуки рояля. Это репетирует  п и а н и с т. Он тоже повернул голову в том же направлении, что и остальные. Спустя некоторое время он перестает играть, дышит на пальцы рук и вновь, не меняя позы, принимается за свои упражнения. М а э с т р о  с карандашом в руке сидит за небольшим столиком, заваленным книгами. Он тоже смотрит в ту же сторону.

Здесь же и  м е ц е н а т. Он, как и все, смотрит в том же направлении, затем вынимает из кармана жилета маленькую коробочку, нерешительно делает несколько шагов, но раздумывает. Беспокойно оглянувшись, прячет коробочку обратно.

Недалеко от него стоят  у ч и т е л ь н и ц а  в фартуке и  в р а ч, который не спеша чистит картошку. Оба смотрят в ту же сторону, что и все.

П и а н и с т (прекращает игру, дышит на пальцы рук, резко встает). Извините! Не могу ли я согреть себе немного воды?

У ч и т е л ь н и ц а (не поворачивая головы). Только вам придется наколоть потом дров…

П и а н и с т. Хорошо!

П и а н и с т уходит, и лишь теперь мы видим, что у стены за столиком сидит… а к т е р. Он на двадцать лет моложе. Воротник его старого пальто поднят. Актер посыпает солью последнюю картофелину. Рядом — гора очистков, кастрюлька с дымящимся кофе. Он ест, незаметно наблюдая за окружающими.

У ч и т е л ь н и ц а. Дать еще картошки?

А к т е р (улыбнувшись). Нет… Спасибо, хватит…

Пауза.

М е ц е н а т (подходит к актеру с коробочкой в руке). Не хотите ли сахарину?

А к т е р. Спасибо… (Берет две таблетки, бросает их в кастрюльку.)

М е ц е н а т. Может, возьмете еще одну? Не хотите? (Не дожидаясь ответа, отходит в сторону.)

Актер греет руки о кастрюльку, наблюдая за маэстро, который делает какие-то пометки в книге, поглощенный своей работой.

У ч и т е л ь н и ц а. А кто вам дал этот адрес?

Актер, взглянув на нее, молчит.

Я спрашиваю, кто вам дал этот адрес?

А к т е р. Извините… Какой-то пожилой мужчина вчера в лесу… Фамилии его я не знаю. Он был с женой. Он сказал, что я могу прийти сюда и жить. Простите… ночевать.

У ч и т е л ь н и ц а. Ночевать и питаться жареной картошкой?

А к т е р (неуверенно). Да. Он сказал, что хозяева сбежали, что вилла пустая и что вы…

У ч и т е л ь н и ц а. Что я всех принимаю?

Актер молчит.

В р а ч. Не только жареной… и вареной тоже (Бросает в ведро очищенную картофелину.)

М е ц е н а т (подходит к двери, ведущей в соседнюю комнату, и открывает ее). Взгляните! Взгляните! Здесь шесть человек да наверху еще пять! Если и дальше так будет продолжаться, то мы привлечем к себе внимание местного гестапо. Теперь, после восстания, всех вывозят, и ясно, что любое скопление людей — это для них беженцы из Варшавы. Я не имею к вам никаких претензий, но ведь мы же договорились никому не давать этого адреса. А оказывается, каждый, кто отсюда уходит…

У ч и т е л ь н и ц а. К чему вы все это говорите, пан меценат? Как только вы покинете этот дом, вы сразу же дадите кому-нибудь наш