Современная польская пьеса - Ежи Шанявский

М а э с т р о (с жаром). Самый большой польский актер! Да не только польский — во всей Европе, да, Европе! Я встретил его, знаете ли, в Лодзи. Он был там на гастролях. Вам не мешало бы знать, что мы начинали вместе у Габриэльского…

А к т е р. В Кракове.

М а э с т р о. Да. В девятьсот четвертом. Ну, и встретились в Лодзи. «Боже мой! — воскликнул он. — Что ты здесь делаешь?» Крепко обнял меня, расцеловал… «Прозябаешь в передвижном театре? Ты? Ты?» Я сказал ему, что с удовольствием стал бы работать в Варшаве. Он пригласил меня на обед, предложил денег взаймы — я отказался. Ну, выпили по рюмочке, по другой, а когда прощались, он вынул визитную карточку (показывает) и написал на обороте… директору театра. Вы, конечно, знаете эту фамилию. (Показывает конверт.) Он был его близким другом… (Протягивает актеру визитную карточку.) Пожалуйста! А теперь, коллега, прочитайте, что он написал… только осторожно…

Актер осторожно берет в руки визитную карточку.

Прошу вас, читайте! Прошу!

А к т е р (читает). «Мой дорогой, прошу тебя и обязываю! Мой самый близкий друг и товарищ «юности, полной исканий, дерзаний», хотел бы с тобой сотрудничать. Рекомендую тебе его как необыкновенно талантливого… и заслуженного, преданного нашему искусству артиста…».

М а э с т р о. Ну?

А к т е р. Здесь стоит дата… девятое июня тысяча девятьсот тридцать восьмого года.

М а э с т р о. Да, это было именно в тот день. Я сразу же поехал в Варшаву, явился в театр, и что же? Опоздал. Директор заявил мне, что на следующий сезон труппа уже укомплектована и если я приеду через год… в сентябре тридцать девятого… (Умолкает.) Теперь вы понимаете? Он велел мне прийти через год, в сентябре…

А к т е р. Война…

М а э с т р о. Да. Вы помните, что я сказал? В театре мало одного таланта. Надо, чтобы тебе еще сопутствовала удача… Да, война. (С пафосом.) Но война скоро кончится, и мы еще пригодимся. Вы знаете, что будет, когда кончится война?

М е ц е н а т (в прежней позе, с иронией). Семнадцатая республика.

М а э с т р о (сурово). Нет! В Польше будет настоящий театр!

М е ц е н а т (тем же тоном). Коммунистический. Справедливое распределение нищеты.

М а э с т р о. Может быть, и коммунистический, но для всех, а не для избранных! Для всех, понимаете? Какой? Он будет носителем высоких идей! Идей, воплощенных в великом репертуаре! И я наконец стану человеком, артистом! Я!

М е ц е н а т (махнув рукой). Можно подумать, что до войны в Польше не было артистов и только теперь…

М а э с т р о. Были! Великие актеры были, есть и останутся! Но театр состоит не только из них. Есть еще и те, которые…

М е ц е н а т. Хотят стать великими.

М а э с т р о. Да, хотят! Это естественное стремление каждого артиста! Но какие до войны у нас были шансы? Ну, хорошо, «великие»… даже «средние», те — из Варшавы, Кракова… Катовиц… — те еще имели. А остальные? Пан меценат, вы видели когда-нибудь актерскую биржу в кафе у Лурса или Блицкого в Варшаве после окончания театрального сезона? Я был там тогда, в тридцать восьмом, когда мне сказали, что, может быть, через год… Я тоже сидел за столиком… Я хотел, чтобы меня приняли хоть в какой-нибудь театр, лишь бы покончить с этими скитаниями и играть на настоящей сцене…

М е ц е н а т. Но ведь вы все время играете…

М а э с т р о. Играть! Играть! Вы понимаете, что значит для актера играть! Да, я сидел тогда в кафе за столиком. Со стороны я казался веселым и беззаботным, а про себя молил бога о том, чтобы хоть кто-нибудь из директоров обратил на меня внимание, заговорил со мной, предложил работу… хотя бы поинтересовался — кто я. Нет! Никто! Я сидел и наблюдал за другими актерами, такими же, как и я… О, эти потрепанные жизнью лица старых актеров, которые невозможно забыть, — морщинистые, печальные. И еще более трагические маски актрис — пожилых женщин, похожих на старух-акушерок, с искусственной улыбкой на лице, маски матрон — старых матерей и милых кумушек и лица женщин «средних лет», подчеркнуто самоуверенных… тех, которые разъезжают с «собственным гардеробом»… Лица внешне беззаботно улыбающиеся, но на этих лицах даже вы, пан меценат, могли бы прочитать скрытый страх, боязнь — а что же будет, если на следующий сезон они останутся без работы… И эти их глаза! Глаза, полные страха, ищущие своего хозяина, своего «плантатора», который обеспечил бы им жизнь хотя бы еще на один сезон…

М е ц е н а т. «Плантатор»! Не очень-то вы любезно говорите о деятелях театра…

М а э с т р о. Нет! Если бы театр был лишь тем, что мне довелось видеть там, на актерской бирже, а иногда и на сцене, — он не мог бы существовать! Не мог бы развиваться! Вы спрашиваете, какая сила помогала нам жить, нам, париям? Каким чудом среди этого мусора и навоза появлялись яркие цветы? Эта таинственная сила, благодаря которой театр всегда будет живым, — в поэзии!.. Даже самый опустошенный, нищий духом человек или пресыщенный жизнью циник пережили хотя бы раз минуту, когда они находились во власти поэзии, и эта минута, которую ждешь порой всю жизнь, именно она определяет истинное лицо театра. Нет! Это не мои слова! Не мои! Я, слуга театра, никогда бы не решился на такое определение театра! Это сказал он тогда, за столиком кафе, когда я искал работу в театре, он — один из тех великих, самых больших актеров! И этих его слов я не забуду никогда! Правда, он пришел на актерскую биржу посмотреть на нас, может быть, даже посочувствовать нам, а мы — провинциалы, неизвестные актеры — пришли просить милостыню у «плантаторов»! Не работы, а милостыню! И вот что я еще вам скажу! Хорошо жилось этому великому актеру. Он имел славу, деньги, играл, играл! Но даже он тосковал по другому театру… Он, великий! Скоро этот театр, этот настоящий театр, придет к нам. Театр, которого я ждал всю жизнь!

М е ц е н а т. Вначале придет театр, а затем придут всякие комиссары от искусства и культуры и навяжут вам свою «справедливую» поэзию, не так ли?

М а э с т р о. Нет! Поэзию нельзя навязать. Можно лишь быть достойным ее! И поэтому я — как и тот великий актер — заявляю: я согласен работать в этом театре. Я знаю, что вы хотите сказать… Что я стремлюсь к недосягаемому идеалу. Может быть! Но я верю, что такой идеал существует! Вы говорите — «справедливое распределение нищеты»? Хорошо! Возможно, что после войны жизнь будет тяжелой… Но я верю, что одно из основных прав человека должны и будут уважать, а именно — право на умственное развитие, право на науку, искусство, театр, на мой театр — и этого права мы не позволим отнять!

М е ц е н а т (пренебрежительно махнув рукой). Ну и смешны же вы со своими стремлениями