Срок годности - Коллектив авторов

его от свалочной массы. По тонкому круглому проходу, окруженному таким же пластиком, я попал к основной городской улице, которая находилась чуть выше. Вместо двери у меня пока была занавеска из старых пакетов. Когда я наберусь опыта, я заменю ее на что-то более красивое.

Ночной свет в свалочных коридорах был совсем тусклым. Красные фонарики горели через каждые пять – семь метров, более яркие лампы включались только на некоторых уличных поворотах и на центральном перекрестке. Людей совсем не было. Но это не значит, что было тихо. Шумели вентиляторы подачи воздуха. Постоянно слышались шорохи, что-то капало, скреблось. Снаружи стен или внутри? Я не мог понять.

Мне хотелось найти мой старый дом. Что с ним? Там правда устроили медпункт? Я неспешно двигался по коридорам. Перед моим носом при каждом выдохе слегка надувался респиратор, а потом, на вдохе, уменьшался.

Так я шел довольно долго – мимо дверей в квартиры и отсеки, мимо больших проходов в другие тоннели, мимо лестниц на верхние ярусы. Во многих из этих мест я еще не бывал. Схему свалки забыл. Я уже не знал, как вернуться в дом, который я прежде занимал.

На одном из поворотов мне показалось, что кто-то смотрит на меня издали. Я вгляделся во тьму. Глаза, наверное, обманывали меня. Я видел то ли силуэт животного, то ли полосы тусклого света. Я закрыл на секунду глаза, а когда открыл – ничего не было.

Мне хотелось узнать, что я видел. Может быть, кошка бродила по тоннелям? Я пошел вперед, туда, где увидел существо. За поворотом коридор делился надвое. В одном из путей проход несколько сужался, но свет был ярче. Его я и выбрал.

Я набрел на большой зал, где размещалось что-то вроде насосной станции – не знаю, для воды или для воздуха. Несколько цистерн с множеством труб стояли в углублении, к ним вели лестницы. На цистернах горели яркие красные огни, но в глубине они тонули в темноте. Я прошел по железному мостику и продолжил путь по коридору. Вдруг я услышал позади себя жуткий скрежет.

Я побежал назад, но за изгибом коридора было темно: видимо, на входе в насосную станцию закрылась дверь. Я подошел к ней, попробовал открыть. Безрезультатно. Я прислушался: вроде бы все было в порядке. Это какая-то ловушка?

Свет около двери погас, и я включил фонарь. У стены лежала мертвая ворона. Интересно, давно ли она тут? Некоторые держали в городе питомцев. Возможно, чья-то птица улетела и погибла.

Страх и любопытство занимали меня без остатка, и страх с каждой минутой пересиливал. Я пытался найти что-то новое, что можно исследовать, но однообразие становилось невыносимым. Будь я в игре, этот эпизод сочли бы слишком затянутым. Но я вспомнил, как я жил в городе, ходил мимо бесконечных заборов на работу: каждый день, каждое раннее утро, в солнце и в темную слякоть. И я понял, что здесь, внутри мусорного города, жить было гораздо лучше. Я понял тех, кто все отдавал, чтобы только сюда попасть.

Я пошел по коридору в другую сторону. Коридор плавно изгибался и шел вниз, и я решил, что нахожусь где-то на окраине свалки. Возможно, по одному из этих коридоров сюда попадали новые жильцы.

За темным изгибом коридора я оступился и едва не упал с лестницы, которая шла вбок от основной ветки. Я спустился и оказался в еще более темном месте. Я почувствовал, как что-то прикоснулось к моей ноге, как будто об меня терлась кошка. Я выхватил фонарь, но никого не увидел. Существо – если оно было – исчезло.

Под ногами у меня была узкоколейка. Рельсы уходили вдаль насколько хватало света фонаря. Потолки здесь были сделаны не из пластика, а выложены деревянными щитами. Тоннель был похож на старую шахту. Зловоние усилилось, проникало даже через респиратор. Я прошел немного вдоль путей и увидел крюк от крана: веревка уходила вверх, в темноту. Затем я попал в просторную пещеру. Сквозь потолок в зал прорывались толстые корни деревьев, как если бы над нами была не свалка, а лес. Но я едва ли мог зайти настолько далеко. Наверное, это были остатки деревьев, которые свалка поглотила много лет назад.

Кто строил эти тоннели? Бригады рабочих прибывали сюда из внешнего мира. Они рыли новые ходы, укрепляли их плавильными машинами. Ник говорил, что подключит к одной из бригад и меня. Но этого так и не случилось. Работу мне так и не поручили. Видимо, обучать меня было дольше, чем привлечь людей со стороны.

Рабочие наверняка получали достаточно, в том числе за молчание. Обслуживание города давало им возможность хорошо жить в обычном мире. Иногда эти рабочие – все они были мужчинами, все носили серые костюмы – ходили по нашим коридорам, переговаривались. Однажды я услышал, как кто-то из рабочих сказал другому: «Это мусорные люди, держись от них подальше, к ним липнет всякая зараза». Они нас ненавидели.

В темноте я брел по бесконечным путям, кое-где освещенным маленькими бурыми лампочками. Затем я нашел лестницу и поднялся наверх. Я думал о том, насколько быстро мы привыкаем ко всему дикому и странному. Еще недавно мысли об окончании существования меня привлекали. И вот я в середине места, где все завершает свой путь. Глупо говорить о том, что у неживых предметов есть душа, но в этих тоннелях действительно казалось, что меня окружает что-то живое, одушевленное.

Так я отвлекался от страха, который проник в разные уголки моего разума. Я боялся, что кто-то выскочит на меня из-за угла, что крыса или кошка напугают меня до полусмерти, а то и вцепятся в ногу: на мне была только тонкая лиловая пижама.

Я вспоминал о людях, которые пытались бороться за чистую природу, за переработку мусора. Я никогда не занимался раздельным сбором и прочей ерундой, мне казалось, что это капля в море. Теперь я видел море изнутри, и мое мнение совсем не изменилось. Просто людей стало очень много, мы были огромной биомассой, которая оставляла в местах своего проживания отходы. Чем нас больше – тем больше и отходов. Это логично.

Но расчет обитателей свалки на то, что она будет бесконечно расти, тоже меня озадачивал. Если свалка будет расти, то куда деться тем, кто остается снаружи? Конечно, земли еще полно, но не каждый захочет жить в норе и ходить в респираторе.

Я продолжал свой путь и оказался в длинном узком тоннеле, который шел очень далеко в обе стороны.