Алексей Хвостенко и Анри Волохонский - Илья Семенович Кукуй

Один Губанов чего стоил! Помнишь, ты вошел в порезанной куртке, весь в царапинах:

– Хвост, что это?

– А, Губанов у подъезда спрашивает: «Хвост, кто как поэт лучше, я или Данте?» Я ему: «Да ты и до Пушкина не дорос!» Он и бросился на меня с ножом150.

Среди лихой богемы, поэтов, вдохновлявшихся героизмом Маяковского, эксцентричных чудаков и диссидентствующих вольнодумцев появился новый герой будущего – подозритель. Этот неофутуристский неологизм ввел в обиход знаток Хлебникова Хвостенко. Для поколения шестидесятников и оттепели в целом хвостовское «имя дико» не стало модным словечком. Однако в кругу нонконформистов – в Москве и Ленинграде – «Подозритель» прозвучал как грядущее эхо оттепели. Ведь за эпохой либеральных реформ и надежд последовало время разочарований, и, похоже, Хвостенко был найден один из новых способов проживания вне системы, похоронившей надежды на социализм с человеческим лицом (если эти надежды могли вдохновлять Хвостенко, Волохонского и их друзей). Подозритель – это тот, кто в семидесятые маргинализуется и дистанцируется от советского общества, создавая литературную, художественную, театральную, научную жизнь, параллельную официальной, в том числе ее либерально-модернистской версии. Уже во втором поколении московской концептуальной школы, с легкой руки «медгерменевтов», появится неологизм для обозначения главного навыка подозрителя – «колобковость».

Текст открывается стейтментом: «Я – дегенерат, имеющий все основания» (1)151. Как и Бродский, Хвостенко к 1965 году побывал в психиатрической больнице, поскольку власти считали обоих нарушителями общественных устоев. В частности, оба поэта были помещены в клинику на Пряжке, причем Хвостенко рассказывает об этом небезынтересные подробности:

Когда я первый раз попал в одну из них (называлась она «Пряжкой» по названию речки, на берегу которой стояла), то мой «лечащий» врач сказал мне: «А вот и еще один поэт». Я спросил: «А кто был до меня?» «Бродский», – ответил он. <…> тогда я оказался на той же койке, где лежал и он152.

Философ и литературовед Игорь Павлович Смирнов неоднократно высказывал предположение о том, что эта история является подтекстом «Горбунова и Горчакова» Бродского. Заметим также, что Горбунов – фамилия поэта, известного под псевдонимом Владимир Эрль, близкого друга Хвостенко и основателя группы Хеленуктов, в которой Хвост принимал участие.

В начале во многом схожих биографий Хвостенко и Бродского153 есть опыт пребывания в психиатрической клинике. Оба осознают несовместимость своей жизни и этики советского общества. Дегенерат имеет все основания не быть единицей строящего социализм или грезящего этим строительством коллектива, но стать отдельно взятым существом, предпочитающим «вырождение» установленным поведенческим нормам. Макс Нордау считал вырождение одной из сущностей модернизма, что могло обыгрываться Хвостенко в начале «Подозрителя».

Между тем подозритель – не новый девиантный тип, бросивший вызов советскому режиму. Психопатологический мотив в данном случае автобиографичен, но неологизм в духе Хлебникова и футуристов изобретен не для того, чтобы описать эпизод автобиографии. Заключение в психиатрическую клинику – не более чем подоплека и импульс начала нового поэтического опыта. Неологизм знакомит нас не с подозрительным с точки зрения обывателя и контрольно-карательных институций типом, каких среди нонконформистов в 1960‑е было достаточно, но прежде всего со своеобычным наблюдателем жизни, дистанцировавшимся от объекта своего наблюдения, испытывая от этого завидное облегчение. Важна тут и пассивность наблюдателя, обособленного от социума («Апатия – самая сильная страсть», параграф 30), и созерцательность, vita contemplativa, которой отдается предпочтение перед деятельным существованием. Лень, безделье, праздность, dolce far niente, otium – неотъемлемая часть дел и мнений ленинградско-московского монаха Телемского аббатства. Одна из первых песен, сочиненных Хвостенко (в соавторстве с писателем Борисом Дышленко), «Льет дождем июль» (1959), была как раз о сладком безделье тех, кого Конституция СССР прочила в тунеядцы154. В 1980 году, уже будучи в эмиграции, навещая в Тивериаде Анри Волохонского, Хвостенко сочиняет с ним «Песню о независимости» – декларацию о свободном от социальной и политической ангажированности существовании подозрителя, «не рвущего узду миру» и «не поющему ему хвалу»155. Опыт, пережитый первоначально еще в Ленинграде, теперь обобщается вне советской системы координат.

Каков характер наблюдения, полнота которого замещает участие в советской жизни и социализацию в принципе, как это сложилось уже в эмиграции? «Подо-зрение» (sic!) подозрителя – вовсе не мнительность, с которой воспринимается действительность, не объективно-научное (например, социологическое или социально-психологическое наблюдение), но специфическое художественное зрение. Подозритель – своего рода «включеннный» наблюдатель: не ученый, но поэт, открывающий новые сферы, в которых возможна поэзия, поэт, подозревающий существование поэзии там, где ее мало кто ожидает обнаружить. Так охарактеризовал себя Хвостенко однажды в разговоре с приятелем оттепельных времен, ученым-химиком Борисом Филановским: «Я не поэт, Боря. Я только исследую те области, в которых может существовать поэзия»156.

Текст «Подозрителя» дает основания убедиться в том, что этот стейтмент не был голословным утверждением. Подобие примитивного естественно-научного наблюдения предшествует работе поэта:

10

Люди – канарейки

Я разглядываю их

Перед тем как взять перо

Однако это только предварительная процедура для лирического героя, «живущего в Измайловском Зверинце», где в недалеком будущем будут инсценироваться акции группы «Коллективные действия»: перо – не что иное, как инструмент сообщения об опыте предельной маргинальности. Лирический герой – отщепенец и мастер испытывать идиосинкразию на все и вся:

8

не хочу

не могу

не желаю

9

сил моих нет

лет моих нет

рыб моих нет

рук моих нет

ног моих нет

Лирический герой, как повествователь Пруста (un personnage intermittent), присутствует не постоянно, то отсутствуя, то появляясь вновь.

18

Разумеется я здесь

Я присутствую

Я исчезаю

Я у

Форма этих апофатических, полуанонимных и дистопических высказываний отрывочна. Можно было бы подумать, что перед нами нечто наподобие случайных записей из записной книжки, но текст организован как перечень, в который среди прочего включены реитерации примитивных кратких высказываний:

26

Что это – тюрьма

Что это – дом

Что это – город

Что это – музыка

Отрывочные фразы, далеко не всегда несущие ясно понимаемый читателем смысл, пронумерованы насквозь, без сбоев, в простой последовательности. Сами же высказывания представляют собой сбои и нарушения языка – части речи в буквальном смысле слова, не связанные воедино и не иллюстрирующие концепцию языка, как, например, в