Развод. Скандал в благородном семействе - Дора Шабанн

— О нет, Вадим Владимирович, дом это давно мой, — криво усмехнулась. — И живёт в нём моя семья. А мужчина, у которого на стороне родился ребёнок, к моей семье не относится.

На миг Ермаков прикрыл глаза и скривился, но потом шагнул ближе и попытался меня обнять:

— Элин, послушай…

— Нет — нет — нет! Не подходи! И руки свои ко мне не тяни. А то можешь случайно без них остаться. Ещё не хватало мне от вашей общей с шефом Оксаны какую-нибудь заразу подцепить.

Злость на миг исказила такое знакомое и чужое лицо бывшего мужа, что даже мысль мелькнула:

— Ей-ей, сейчас либо будет орать матом, либо, может, рискнёт распустить руки.

Но Ермаков, честь ему и хвала, сдержался.

— Элин, это серьезный разговор, и я не хотел бы вести его на улице, у ворот.

— Так и не надо, — всплеснула руками. — Где контора Мещерского, ты знаешь. Контакты Олега в сети есть. Пожалуйста, общайтесь! Все серьезные разговоры у нас с вами, Вадим Владимирович, теперь только через адвоката.

— Элина! Это несусветная глупость! Мы с тобой столько лет вместе, прошли невероятные испытания, все пережили, выдержали, выстояли вдвоем… А сейчас ты хочешь все это разрушить?

Засмеялась, ну, просто не смогла удержаться.

— Ермаков, — всхлипнула, утирая слезы, — тебя там, в тюрьме били, что ли? Какого черта ты пытаешься переложить проблемы с больной головы на здоровую⁈

Шагнула к нему и почти ткнула указательным пальцем бывшего в грудь:

— Именно ты все разрушил. Ты и только ты виноват, что мы сейчас разводимся! Не надо мне рассказывать все эти дурацкие байки, которыми прикрываются гуляющие мужики…

— Ты же понимаешь, Элина, — Вадим попытался схватить меня за руку, но я ее быстро отдернула, а он тяжело вздохнул. — Бывают ситуации, когда просто невозможно отказать определённому человеку.

— Это ты Самого имеешь в виду или Оксану? — хмыкнула и чуть улыбнулась, потому что впервые почувствовала невероятную лёгкость.

Это чужой мужчина.

И он больше не сможет причинить мне боль, потому что его мнение в моей жизни теперь не имеет значения.

— Ты же умная женщина, Элин. И всегда меня понимала и поддерживала. Ну, вышло так, что я вынужден был оказать услугу покровителю, но ты же понимаешь, между нами от этого ничего не изменилось. Как ты была моей любимой женщиной, так и остаешься. Зачем ты затеяла все эти глупости с разводом?

Больше всего хотелось плюнуть, развернуться и уйти, закрыть дверь и впредь на каждую фразу Ермакова, как дятел посылать его к Олегу. Но я подумала:

— А почему бы мне не высказаться? Впервые в жизни? В несвойственной мне манере. Возможно, повести себя, как злая, скандальная базарная баба, но не быть больше понимающей, вежливой, удобной. И помнить — я у себя одна. И у своих троих детей тоже.

Вздохнула, отодвинулась от Вадима подальше и начала:

— Ермаков, что у тебя в голове происходит — мне неизвестно, да и абсолютно всё равно. Я сейчас озвучиваю прописные истины, которые каким-то волшебным образом проскочили мимо тебя. Любимым женщинам, Вадим, не изменяют.

Бывший муж вздрогнул и бросил на меня растерянный взгляд, полностью подтвердив, что это не злобный наговор и наветы.

— Любимые женщины никогда через третьи руки не узнают, что у якобы их мужчины родился внебрачный ребёнок.

Вадим скривился, как от зубной боли, но желания приложить его по голове чем-нибудь тяжелым от этого не исчезло.

— Любимые женщины не должны продавать собственный гардероб, имущество и украшения, чтобы спасти от краха предприятие мужа. Да-да, и чего это ты на меня так удивленно смотришь? Забыл? Украденное Виктором со строек надо было как-то возмещать.

Вздрогнула, вспоминая то нервное и напряженное время. И тут же мысль мелькнула:

— А Дымов-то хорош. И кормил нас, и денег подогнал. Да, в обмен на акции, вот только заплатил он больше рыночной стоимости.

Но отбросив неуместное умиление, вернулась к своему сольному выступлению:

— Любимые женщины не должны разбираться с последствиями увода капиталов, которые допустил или и вовсе санкционировал якобы муж.

О! Я ждала этого! Что-то в той истории с Виктором было нечисто, иначе бы Ермаков так не вздрагивал и от меня не отшатывался, как черт от ладана.

Вот скотина, а⁈

Не удержалась, рыкнула:

— Очевидно, я — дура, а не любимая женщина. Какая любовь? Наша? Она давным-давно канула в Лету!

Ермаков протянул ко мне руку, пытаясь обнять, но я отмахнулась и отступила на шаг к калитке:

— Не трогай меня! Ты мне никто, чтобы руки распускать.

— Я твой муж! Что ты заладила эти глупости? — усмехнулся Вадим. — Ну, вышло так, что формально я вынужден был прикрыть руководство. Но не за просто так же? Теперь я получаю за это определённые бонусы.

— Ага, послабление режима, потом досрочное освобождение, деньги на развитие бизнеса, новую семью, включающую в себя молодую женщину с ребёнком, да, Ермаков? — выдохнула, осознав, что взбесилась от его снисходительного тона.

Резко сбросила капюшон с головы и перехватила сумочку поудобнее.

— Вот я и спрашиваю, ты чего к нам-то притащился, раз у тебя теперь сплошные бонусы? Уверена, Олег тебя уведомил, что мы разводимся, и наверняка все условия тебе обозначил. Если что-то не устраивает, ты, опять же, идёшь к Олегу Ивановичу, и вы там как-то договариваетесь. Я в это не встреваю. Я видеть тебя не желаю, заразу.

Бывший муж усмехнулся, потом шагнул ко мне, хитро прищурившись:

— Ты брось этот бред, Элин. Сердишься, злишься, но ведь простишь, моя милая. Ты же меня любишь. А вообще, все эти ваши шашни с Дымовым из головы выбрось. Морда у него треснет. Ты моя жена. Всегда была и будешь. С Мещерским я поговорю. Все решим. А потом докажу тебе, что ты моя со всеми своими странными увлечениями, дурацкими идеями, нервными и неорганизованными детьми…

Что Ермаков хотел сказать ещё, мне было плевать, ведь его пренебрежительное высказывание о детях оказалось той каплей, которая таки переполнила натурально бездонную чашу моего терпения.

— Проваливай к чертям или к Оксане, где у тебя есть новый ребёнок, из которого ты можешь вырастить все, что тебе угодно. А к моим не смей больше соваться, подлая и токсичная ты тварь! — и тут я долбанула Вадима своей увесистой сумочкой в ухо.

Ермаков покачнулся, на его щеке заалела и начала набухать кровавыми каплями длинная царапина от металлической пряжки — символа известного бренда.

Пока он стирал ладонью со щеки кровь, я зашла во двор, закрыла калитку и процедила:

— Проваливай туда, где до этого шарахался. Чтобы