Драма памяти. Очерки истории российской драматургии, 1950–2010-е - Павел Андреевич Руднев

что мы не можем стать чище?» — с последующим православным хоралом. Совсем не случайно Анатолий Васильев приглашает сыграть перед артистами спектакля советских рок-музыкантов — Башлачева и «Аквариум» (и Башлачев, и «Аквариум» оставляют очень сильные альбомы «Концерт на Таганке»). По сути, «Серсо» и рок-музыка 1980-х говорили на схожие темы: про духовный кризис общества, про необходимость новой, но уже индивидуальной, а не коллективной идеологии. «Отечество нам казалось первомайской демонстрацией», — замечает горько Петушок. А на даче общество оказалось совсем иным: ближним тесным кругом. Рыцари, усевшиеся за стол при дворе короля Артура: «ухватиться за край стола этого мы должны и — кровь из-под ногтей! — держаться, держаться, не отпускать».

В идее игры в серсо заложен кодекс интеллигента, хранящего дух традиции. Традиция — это необязательная, ненужная вещь, призванная просто существовать. Ты просто ловишь кольца на шпажки, и это метафора твоей жизни — легкой и изящной, как игра. Традиция необязательна, неопасна и, по сути, не нужна — это просто изящное излишество, как игра в бисер, как английская монархия, как подстриженная травка, как всадник с сабелькой на флюгере. Ритуал медлительный, как масонский или каббалистический обряд, он должен восстановиться — нужно вернуть качество игры в серсо или русские горелки, как нужно отыскать рецепт варенья из вишен, забытый героями Чехова. Все дело в необязательности, в легкой необременительной забаве. Дух игры как упражнение для ума и тела, не приводящее ни к какому результату, кроме дисциплины души. Как на картине «Паломничество на остров Киферу» упомянутого в пьесе художника Ватто — ритуальный отход в трансцендентное. Советское пространство не предполагало игры, и оно не предполагало нерезультативности. Советское пространство не видело смысла в бесполезном. Серсо — это еще и искусство контакта: ты отдаешь — я принимаю, я отдаю — ты принимаешь. И серсо — это искусство поддаваться: надо кинуть кольцо так, чтобы партнер сумел словить. Когда герои достают шпажки для серсо, эти предметы похожи на белые кресты и рыцарские мечи. В серсо сохранились ритуалы средневекового рыцарства — именно поэтому речь заходит в пьесе о Павле I, рыцаре Мальтийского ордена, убиенном императоре, чей исторический опыт взывает к фантазиям на темы альтернативной, неосуществленной истории.

История — как «пыльца на пальцах». Очень важно, что дом в начале пьесы распаковывают как рождественский подарок или как посылку (что более приличествует советской реальности). И, распаковав, вдыхают какой-то вирус, споры из прошлого. Дом — хранитель памяти, концентрированный сгусток истории, которую можно пить как воду, вдыхать как дым Отечества. Дача как форма собственности (из немногих доступных советскому человеку) может сохранить нетронутый дух времени, который в обычной жизни растворялся, секуляризовался, отнимался у народа. В СССР история мало того что переписывалась постоянно, обнулялась, она была коллективной. Неслучайно правда о Второй мировой войне медленно «отпускалась»: сперва генеральская проза, затем офицерская и только под самый конец Союза — солдатская правда Астафьева. Право на персональную немифологизированную память нужно отвоевывать с боями. Ритуал чтения писем в «Серсо» — это попытка приватизации памяти. Герои словно открывают сосуд с воздухом Серебряного века, с застывшим временем и причащаются этими оттаявшими звуками, становясь носителями пыльцы, опылителями цветков вечности: «сквозь стены эти услышим мы музыку небесных сфер». Дух спасительного сектантства веет над этим важнейшим для российского самосознания спектаклем. Альтернативный тихий патриотизм, где герои сознательно отказываются от современности и переходят в разряд вечности, синхронизируются с космосом. Сужение пространства Отечества — до узкого круга знакомых, сужение пространства Родины — до дома, родового гнезда. Нужна стратегия выживания — и вот она: можно заниматься только собой, только себя воспитывать, самосовершенствоваться: «Кто остался у нас, кроме нас самих? Мы у себя лишь остались. У нас нет ни Бога, в которого мы не верим, ни Отечества, которое не верит нам». Это единственный способ противостоять коллективному духу времени, который завел нас не туда. Конфликт не нужен, потому что уставшему советскому человеку требуется отказаться от идеи «жизни-борьбы». Жизнь — игра!

Линия интеллигенции 1916 года с ее субкультурой оборвана, можно здесь и сейчас ее восстановить. Кока получает из истории неотправленное письмо, где его прощают; так и друзья Петушка словно получают из истории прощение за забвение, индульгенцию за беспамятство. Прошлое не сердится. Поэтому Петушок в своем послании называет свой круг «колонистами» — ищущими автономную землю обетованную, блаженный «остров Крым», фаланстер, чтобы евгенически вывести этот новый код интеллигенции. Как барбизонцы, ушедшие из города в природу, ближе к пейзажу, — еще один образ из пьесы. Дача, дом оказываются «малым отечеством», вновь обретенной «малой родиной», зимовьем зверей. «Серсо», по сути, драматургическое воплощение призыва Иосифа Бродского «не выходить из комнаты».

Славкин писал, что «Серсо» замешано на слове «поздно». Драматург устами своих героев раскрывал перед нами прекрасную утопию, стратегию внутренней эмиграции. И в то же время бил нас по рукам, показывая, что хорошие идеи приходят поздно, запоздало. Можно смотреть на пьесу Славкина как на сиквел «Вишневого сада». «Теперь это все мое», — говорит Петушок в самом начале, и это словно бы Лопахин наоборот: он в конце XX века получил то предприятие, которое в начале XX века Лопахин завел.

Трагическая чеховская линия проходит через «Серсо» в тот момент, когда прекрасная утопия, ритуал в сияющем чертоге резко обрывается в финале торгом, который ведут Паша и Кока. В «Вишневом саде» конфликт строится вокруг различного понимания усадьбы: для одних дом имеет символическое, аллегорическое значение, для других является формой собственности, материальным объектом. Символ уничтожить или продать нельзя, форму собственности — элементарно. Российская культура решает эту дилемму весь XX век: что есть наша память, в чем она выражается. Нас испортил квартирный вопрос, и прекрасная игра в серсо завершилась вопросом дележки наследства, остросовременной темой: «Петушок, ты проиграл в серсо». Отсюда же ироническая фраза Владимира Ивановича, парафраз чеховской: «В человеке все должно быть прекрасно: и лицо, и одежда, и мысли, и квартира, и куда поехать летом, и где лекарства достать, и вкусно поесть». Человек XX века не способен отказаться от меркантильных интересов, от факторов устроенности. Пруд, в котором раньше жили караси, теперь стоит ржавый весь, с плавающими автомобильными покрышками. И последнее письмо в спектакле Петушок читает в противогазе, словно герой из постъядерного мира. В этом смысле блаженный Петушок грезит запоздало. Поздно учиться играть в серсо. Идеалисты как ничего не имели, так ничего не имеют, они всегда будут проигравшими — в этом смысле пафос «Серсо» соединяется со «Взрослой дочерью…». Человек болтается во времени, как Каштанка, потерявшая хозяина. Васильев и Славкин рассказали эпическую