Драма памяти. Очерки истории российской драматургии, 1950–2010-е - Павел Андреевич Руднев

Кинга удерживает на еще не приобретенной даче Табуновых одно обстоятельство — он ожидает хозяйку, вдову Табунова, которая так и не появляется. Можно задать два вопроса: почему Кинга так тянет к этой семье и почему, уже получив некоторые гарантии покупки, Кинг предлагает — хотя бы только на словах — оставить этот дом «аборигенам», подарить его своим антагонистам? Что скрывается за этим широким жестом? Сочувствие или любовь к эффектным поступкам? Своеобразная нежность к побежденным, покровительство? Желание породниться с родом или хотя бы формально прикрыть свою духовную нищету? Парвеню любят покровительствовать, но и парвеню нужны покровители. Сближение с гуманитариями нужно для очистки совести. Кинг умеет втираться в доверие.

Но, возможно, все дело в дополнительном желании реванша — «аборигены» нужны для того, что над ними покуражиться, посмеяться. Об этом красноречиво свидетельствует пьяный финальный монолог Кинга. Такие выступления не могут быть импровизацией, это осмысляемый годами, фундированный манифест мещанства.

Кинг пьян, груб, циничен и недалек. Но при этом говорит довольно точные, созвучные эпохе вещи. Мир, построенный на иерархии, на полярности высокого и низкого, на нормативности и привилегиях, более существовать не может. Всякая навязанная иерархичность стремится к перевороту и реваншу; классы стремятся поменяться местами. Тем более когда высший свет забывает соотнести свои идеалистические представления с реальностью. «Страна ученых», о которой некогда писал Арбузов в «Тане», закончилась, значение интеллигенции в обществе упало, особенно номенклатурной. Реванш Кинга — это бунт людей низшего сорта, которых таковыми сделали идеалисты: «Господи, годами, десятилетиями вы внушали им, чтó есть возвышенное, а что низменное, к чему нужно приложить свои силы и ум, а чем заниматься позорно, стыдно! А дачки-то… строили!»

Более всего это напоминает бунт Суслова в «Дачниках» Горького: восстание посредственности против принципов и запретов, удушающих волю человека к комфорту, дезавуирующих право человека на отдых и элементарную заботу о себе самом:

Вы лишили их естественного порядка существования, приспособив всю жизнь на себя… На себя! Вы всегда пытались напялить на них пиджак своего размера. И галстук по своему вкусу повязать. Вы поставили их в ложное положение уже в школе, где они должны были конкурировать с вами по части интеллекта, изображая равенство сил!.. Подниматься на цыпочки, вытягивать шеи… до хруста в позвонках! Лишь бы только прикоснуться к вашим идеалам («Смотрите, кто пришел!»).

Реальность требует себе защиты от идеального мира.

Ненависть Кинга к интеллигенции, к ее лицемерию и снобизму на самом деле адресована мертвому писателю Табунову, о котором и сами родственники невысокого мнения (Алина: «Что за спесь?.. Откуда в вас она? Вы что, кичитесь родством с дядей?.. А что он такого написал? Кто его читает?.. Он что, открыл глаза человечеству?.. Или хоть раз совершил мужественный поступок?.. Все это ложь»). Так и выходит, что единственное наследие Табунова — это не духовные ценности; нет, это именно усадебный участок с домом, материальный фактор, привилегия члена Союза писателей. Но говорит Кинг это не ему, скончавшемуся, а его обнищавшим родственникам, и как раз их положение опровергает Кинга: униженные и оскорбленные тут как раз они. Парикмахер застал семью в тяжелом, бедственном положении: научный сотрудник Шабельников вынужден подрабатывать на стройке. Демпинг, люмпенизация интеллигенции — тема пьес Петрушевской — налицо. Есть одна интеллигенция (околопартийная), и есть другая, нищающая, тяжело живущая. Первой все меньше, второй все больше. Но Кинг, в своем, возможно, праведном гневе, не чувствует разницы.

В пьесе «Колея» Владимир Арро тоже нападает на интеллигенцию. Литературный редактор Нелли живет в мире искусства, экзальтированно разговаривает, употребляя небывалые сложные метафоры, кокетничает со своими авторами, живет мечтами и театральными эффектами. На одно слово выдает десять фраз. У нее из-под рук ускользают дети, чувствующие себя лишними в этом доме — литературной гостиной. Сын Коля пошел по криминальной колее, чувствуя, что дома его ждут только моральные попреки и театральные стенания. Полуосознавая эту ситуацию, Нелли выносит вердикт, сама себя называя «трамвайно-троллейбусной интеллигенцией». Речи Кинга для автора пьесы, таким образом, не лишены основания, справедливой риторики.

Сюжет пьесы «Смотрите, кто пришел!», разумеется, не может не вызывать исторических ассоциаций. Бунт парикмахера против элиты уже вписан в культуру Бомарше, чья пьеса «Безумный день, или Женитьба Фигаро» предвосхитила революционные события в Европе. По уровню социального самосознания Кинг, конечно, уступает Фигаро, но его речи повторяют некоторые тезисы французского коллеги: «Знатное происхождение, состояние, положение в свете, видные должности — от всего этого немудрено возгордиться! А много ли вы приложили усилий для того, чтобы достигнуть подобного благополучия? Вы дали себе труд родиться, только и всего»[27]. Интересна и другая параллель: если у Бомарше интрига вертится вокруг желания высшего класса обладать женщиной из низшего сословия, то у Арро женщина из «высоколобых» сама идет почти в услужение к новым хозяевам из народа. К концу XX века, в обстоятельствах советской России интеллигентская среда начинает проявлять совестливость, понимание драматичности социального расслоения. Алину — дочь брата Табунова и жену Шабельникова — в ее действиях частично ведет жгучий стыд.

Сближение «народа» и «интеллигенции», между тем, может произойти только за счет ущемления прав этой «интеллигенции», ее опрощения. Понимая, что претензии Кинга к элите отчасти справедливы, Арро, тем не менее, показывает, что такое разгул, воля выскочек. Утренняя попойка Кинга с его приятелями банщиком и барменом — это хамская, циничная выходка. Кинг умеет быть разным — он, как Фигаро, и здесь и там: может быть и угодливым и вежливым, а может быть и непроходимо глупым и дерзким, унижающим достоинство людей, не отличающихся высоким достатком. Шабельников — биохимик, и досужие рассуждения Кинга о его профессии («Может, биологию с химией соединять-то не следует?») выдают в нем, конечно, первоклассное быдло. «Я ужасный парвеню», — признается Кинг, при этом говоря Шабельникову, что вот, мол, курит он дешевую «Приму» и не носит модных джинсов. Говорит, чтобы унизить.

Обе стороны, прояснив позиции, терпят фиаско. В пьесе смутный финал; предполагается, скорее всего, самоубийство Шабельникова, который видит, что его жена Алина, испытывающая ненависть к своему окружению, уходит с Кингом, готова быть униженной им, подчиненной. Но фиаско ждет и Кинга: он оказался классически-театральным обманутым обманщиком, этаким Ихаревым из гоголевских «Игроков». За его спиной дачу выкупили его друзья, и совершенно понятно, что таковы волчьи законы этого злого племени выскочек, верующих только в рубль. Приз в игре получают только самые прожженные, самые несентиментальные циники.

Любопытная деталь в мозаике усадебной драматургии