Срок годности - Коллектив авторов

– Хозяюшка, – умилилось все самое циничное в Вадиме. – Ты все это накрошишь, а я потом пойду на улицу и выброшу это свиньям.

– Каким таким свиньям? – не поняла Лео.

– Твоим свиньям, – укоризненно ответил Вадим. – Свиньям, с которыми ты часами переписываешься, пока я работаю.

– Тут плохая связь, Вадичек, – удивленно сказала Лео (она удивилась сочувственности своего тона), разрезая на блестящие четвертинки крошечную, с кошачий глаз, помидорку черри. – Какое переписываешься. Ты вот по работе не можешь переписываться, у тебя еле-еле тянет все, сам же говорил.

– Тогда что мы здесь, на хуй, делаем? – заорал Вадим, выхватывая у нее тарелку. Лео зажмурилась. – Зачем ты, блять, жмуришься, как будто я тебя сейчас ударю? Я тебя что, избиваю, что ли? Ну давай, иди, расскажи соседям, что тебя тут избивают. А, не можешь?

Через полтора месяца этой лесной арт-резиденции, которая, признаемся себе честно, далеко не лучшая в вашей творческой биографии (сочувственно думает рефлексирующий дрон, рассматривая предательские седые пружинки на плохо прокрашенной макушке Лео), стало понятно, что дело дрянь. Лео все дольше и безысходнее зависала над и впрямь стыдными и безмозглыми блокнотами своей глупости. Кто все это писал и зачем? Как вышло, что Лео когда-то была этим человеком, и почему она, больше им не являясь, должна его обслуживать, как некую ценность? Почему мыши украли ватные диски из ванной комнаты? Что такое – небольшое, мохнатое и босое – металось вчера по чердаку?

Лео ничего не понимала. Еще она не понимала, почему Вадим все чаще заводит разговоры о ее неверности, как будто именно сейчас и здесь, вдали от города, Лео вдруг решила отчаянно впрыгнуть в уходящий поезд свистящей юности и зазвать в домик толпу раскрасневшихся лыжников, пока муж отрабатывает двенадцатичасовую смену: работать из дома из-за плохого интернета было действительно невозможно, поэтому сорокачасовую рабочую неделю Вадиму попытались разбить на гигантские, изнурительные трудовые глыбы, переложенные выходными через раз, как каменный бутерброд. В пустохлебные периоды бутерброда Вадим сидел дома, смотрел сериалы по кабельному ТВ и тихо ненавидел Лео, которая, сгорбившись, неслышно бегала туда-сюда толстой белой цаплей с болотно-серыми стопками бумаг и делала вид, что занимается чем-то важным.

– Мы как в фильме «Сияние», – понял он однажды. – Только Джек Торранс, дорогая, – это ты. Ты стала скучным парнем, Лео.

Все сыпалось и сыпалось, будто снег, и все совсем рассыпалось, когда и правда выпал первый снег – ранний, злой, в ничего не подозревающем ноябре.

Именно тогда Вадим, маясь от недосыпа и скуки в свой пустой выходной, обнаружил в одной из карбоновых коробок книгу Фила.

– О, вот это ты, конечно, забрала. Это ты сохранила, – заявил он, внося книгу Фила в гостиную на вытянутых пальцах, будто флаг чужого государства, покусившегося на его границы.

– Дай сюда, – вдруг рассердилась Лео. – Что ты к нему прицепился?

– У вас же было тогда что-то, да?

– Господи! – Лео наконец-то почувствовала, что сейчас начнет злиться по-настоящему и вот-вот ужалит. – Мы же про это все давно поговорили и все разобрали!

– Да, да, разобрали, я помню. Я еще тогда сказал, я помню: Филатов, если ты будешь около нее крутиться, я тебя убью. Я ему сразу сказал! Но не убил же?

– Так, мне это неприятно слышать, – сказала Лео. – Отдай книгу.

– Ты же спала с Филатовым, когда мы познакомились, правда? У вас же что-то было, ну скажи? Это все тогда знали, кроме меня, идиота, да?

– Отдай книгу, – повторила Лео. – Ты не будешь ее читать.

– Да я давно уже прочитал, – сказал Вадим. – Но зачем? Зачем я должен был это читать? Почему я должен это видеть в своем доме? Почему я должен на это натыкаться?

– Я ее куда-нибудь спрячу, – пообещала Лео. – Извини, я не думала, что она тебя расстраивает.

– Не ду-у-у-у-умала, – протянул Вадим. – Давай я сейчас всюду расклею фотографии Хмельницкой, а? И тоже буду такой: я и не ду-у-у-умал, что она тебя расстраивает.

– А она меня уже не расстраивает, – вдруг радостно поняла Лео. – Можешь развесить. Я ничего не почувствую. Оно все было уже как будто не со мной. Хмельницкая произошла не со мной. Вау. Наконец-то я в этой точке. Это даже было бы интересно, если бы Хмельницкая…

Вадим вдруг совершенно слетел с катушек и начал стучать кулаком в стену, повторяя:

– Ты можешь перестать?! Ты можешь перестать?! Ты можешь перестать называть ее фамилию, дура ты бесчувственная?!

Лео закивала, подбегая к Вадиму, чтобы забрать у него книгу Фила.

– Только посмей ее спрятать! – пригрозил Вадим. – Тогда я точно буду считать, что ты прячешь свидетельства! Просто сделай, чтобы она не мозолила мне глаза.

Книга Фила тоже была небольшим сборником стихов. Лео с Филом ходили на одни и те же курсы молодых поэтов, и оба выиграли крошечные гранты на издание книжечек. И вот оказалось, что книжечка Фила реально мозолит глаза Вадиму. Каждый раз, возвращаясь с работы, Вадим ее вспоминал: куда ты ее положила, покажи? Ты ее спрятала от меня, потому что я сраный псих, да? Не спрятала? Тогда где она, покажи мне, куда ты ее сунула? Почему сюда – чтобы я не нашел и не прочитал? Зачем она здесь – ты ее перечитываешь по ночам и слезами обливаешься? Так шла бы в монастырь еще тогда и оплакивала его до сих пор – но если ты выбрала жизнь, замужество, это вот все, зачем тебе эти гробы за собой таскать? Ты вечно потому и ходишь такая сутулая, потому что у тебя чужие гробы на плечах! Ну, куда ты ее спрятала? Что ты с ней делала, опять перечитывала о том, как вы там где-то гуляли в мае и там раньше ездили трамваи, ах?

– Давай вместе перечитаем, – миролюбиво сказала Лео. – Там нет ничего про меня.

– Я не буду это читать! – заорал Вадим. – У тебя вообще никакого уважения ко мне не осталось! На хера я поехал с тобой в этот сраный лес? Зачем я на это повелся? Сидеть тут среди призраков твоего прошлого, среди твоих сверхценных пустых воспоминаний – а, нравится тебе, как я в твоем духе формулирую! Это потому, что я тебя хорошо знаю, в отличие от этих твоих мудаков. Сижу тут и вожусь с твоими сладкими мертвецами – я за порог, а ты с ними целоваться, да? Ой, Ванечка, Ванечка, приди, приди из могилы и положи мне в рот земли мятной, свежей, холодненькой, ляжем с тобой на трамвайные рельсы, как лисы, пусть трамваи помогут нам сбросить шкуры и