Срок годности - Коллектив авторов

Достоевского – вот и весь катаклизм. И то, пока дочитает до сто десятой страницы, которой мама-оса кропотливо маркировала стену защитной камеры, скорее всего, малыш уже успеет окрепнуть. Безусловно, ты вряд ли вырастешь бойким и полным сил на борьбу с жестоким миром, когда кто-то читает утробу твою, пока ты в ней формируешься. Но мало кто дочитывает толстостенную утробу, поэтому многие личные библиотеки оказывались безнадежно утраченными.

Помимо роста и краха бизнесов по производству безуспешных инсектицидов для книжных шкафов, появление библиотечных ос привело к ряду травматичных выводов о взаимодействии живой природы с человечеством. Выяснилось, что осы таким образом якобы эволюционировали (во всяком случае, в медиа писали именно так). Такая вот эволюция эпохи антропоцена – насекомые приспособились (тут бы Лео заранее смутиться от слова «приспособились») к городским условиям и вынужденно, чтобы не вымереть, включили в свою пищевую цепь один из наиболее часто реплицируемых объектов, производимых человеком.

Боже, подумала Лео, когда читала это, почему книги, почему не пластик?

Но природа не думает, выбирая между книгами и пластиком. Птицы жрут пластик, рыбы жрут пластик, даже дети иногда жрут пластик, все жрут пластик и умирают, а мудрая оса стала жрать книгу и торжественно вышла из книги мертвых, как из шкафа, – вся нарядная, бронебойная, в оранжевых оборочках и с песней удалой. Вы все умрете, а библиотечная оса эволюционировала в бессмертную – пока человечество печатает книги, она не умрет.

Пока все спорили, это мутация или эволюция и является ли мутация, в отличие от естественного отбора, инструментом эволюции, выяснилось, что избавиться от библиотечных ос невозможно: они неубиваемы, пуленепробиваемы, вездесущи, не агрессивны (это было страшнее всего – они даже не жалили, просто скорбно и укоряюще вились рядом с книгой, в которой читателем обнаруживались ее бойкие личинки, проевшие тоннель с пятой строчки второго абзаца тридцатой страницы до второй строчки пятого четыреста второй страницы, – и если это гадание по книге, то почему предсказание съедено предсказателем?) и отлично умели скрываться, завидев человека, то есть если в квартиру попадала хотя бы одна оса, то уже через месяц-два от домашней библиотеки ничего не оставалось. Производство специальных чехлов для книг не помогло: они как-то проедали чехлы. Карбоновые футляры для книг помогали – книги даже стали продавать прямо в футлярах, – но как быть с архивами, библиотеками, книжными хранилищами?

– Я не могу больше, – сказала однажды Лео, сама не веря в то, что и правда это говорит. – Давай на время уедем из города. За городом их нет, им там жрать нечего. Они урбанистические зверюшки.

– А мне уволиться, да? – гадким голосом, который Лео знала слишком хорошо, предложил Вадим.

Лео объяснила, что ей необходимо разобрать несколько ящиков с личными архивами, преимущественно дневниками, – все оцифровать, привести в порядок, возможно, написать какой-то большой книжный текст вроде мемуаров.

– О, и я тогда мемуары напишу, – пообещал Вадим. – И живые позавидуют мертвым. А есть мы будем землю и глину. Как эти твои зверюшки до того, как эволюционировали, да?

– Попросись поработать дистанционно, – пожала плечами Лео, удивившись собственной беспечной смелости. – Ты два года работал из дома, когда «корона» была. Скажи, что семейные обстоятельства.

– Жена несколько лет не может написать сраные мемуары о своем травматичном никчемном детстве – это обстоятельства? – Вадим закатил глаза. – Ой, только вот травмы никому не интересны сейчас, травмы в прошлом, это такие две тысячи десятые, буэ, давай, напиши новую «Маленькую жизнь», только еще более маленькую. Милипиздрическую жизнь напиши! Я так и скажу начальству – я беру отпуск по семейным экзистенциальным обстоятельствам: жена пишет милипиздрическую жизнь. Господи, какое хорошее слово, милипиздрический, как приятно, что я его вспомнил.

– У меня не было травм в детстве, – напомнила Лео.

– Тогда ничего не пиши, – сказал Вадим. – Я понимаю, тебе тяжело, у тебя с момента нашего знакомства творческий кризис и тебе кажется, что ты через него должна родить какую-то великую книгу. Но это нормально – ничего не писать. Миллионы людей ничего не пишут – и это хорошие люди. Вот твои родители ничего не написали – они разве плохие? Родили тебя, воспитали.

– Если я хотя бы на неделю забуду про архив, осы его съедят, – напомнила Лео. – Ты же видел, что происходит в других городах. Это лучшая мотивация наконец-то сесть и закончить.

– Что, блять, закончить? – заорал Вадим, который, разумеется, уже устал от этого всего, его невозможно обвинить, как его вообще можно обвинить. – Ты ничего не начинала даже! Твоя жизнь никому не интересна! А единственного человека, которому она реально интересна, ты держишь за идиота! О чем ты будешь там писать, о своих мертвых любовниках? Работу лучше найди!

– Не начинай, ладно? – тихо, как на похоронах, проговорила Лео одними губами, почти не набирая в легкие воздуха.

– Это ты начала! Это ты хочешь разрушить мою жизнь, чтобы насекомые не сожрали твои воспоминания о мертвых любовниках! Может, они для этого и эволюционировали? Чтобы сожрать наконец-то этот мой позор?

– Вот сейчас ты меня переоценил, а обычно недооцениваешь, – обрадовалась Лео.

У Лео действительно не было работы. Но ей она не то чтобы была сильно необходима: зарплаты Вадима им более чем хватало, а Лео хотела заниматься важным и творческим или же как минимум спасающим мир – а не отдавать свое время неприятным людям взамен на ненужные ей деньги. Вадим об этом прекрасно знал и был вроде как не против, что не мешало ему выдвигать священный и неоспоримый аргумент работы как минимум раз в неделю.

Лео уже не говорила ему, как раньше, что пишет книгу: это вызывало у него ярость, причем даже не потому, что книгу она не писала; скорее, это была ярость невыносимого стыда за нее, именно так она это трактовала. Вадиму было стыдно, что он связал жизнь с человеком, который мало того, что мечтает заниматься какими-то наивными практиками, так еще и страдает оттого, что практики не даются, не идут в сети серебристыми покорными рыбками!

То ли дело трудолюбивая оса-книгоедица – каждый божий день, страничка за страничкой, абзац за абзацем, сорок авторских листов за полтора часа, вот и готова новая маленькая жизнь. Возможно, даже не такая уж и трагичная – если, конечно, в ближайшую неделю никто не вздумает перечитать «Бесконечную шутку». Но кто и когда ее перечитывал? Все, что выберется из бесконечных дыр «Бесконечной шутки», в течение месяца разберется с прижизненным изданием «Поминок по Финнегану». Да, возможно, в постпартум-версии «Поминки» станут более переводимыми: там, где человек бессилен, природа справится на раз-два. Но все-таки надо делать