Срок годности - Коллектив авторов

была зима такого жалкого отчаяния и такой легкой свободы, что на окнах расцветали ледяные розы, как будто к ним прижималась лицом завистливая, прелестная, любопытная Снежная королева. Я тоже подходила к окнам, но ничего, кроме огромной окончательной зимы, увидеть не могла. Как всегда в зимы своей жизни, казавшиеся мне ядерными, я свела свое чтение к Великой Туве:

Поскользнувшись, он скатился с крыши и, беспомощно барахтаясь, въехал в новый, опасный для него мир и впервые в жизни глубоко окунулся в снежный сугроб. Что-то неприятно кольнуло его бархатную шкурку, а нос его тут же почуял какой-то новый запах. Запах был более резкий, нежели все знакомые ему прежние запахи, и чуть-чуть отпугивающий. Но именно он заставил его окончательно проснуться и пробудил интерес к окружающему.

Благодаря своему вполне отчаянному характеру, я завела себя в тот самый снежный сугроб, в сумрачный лес. Он весь дышал невозможностью, отсутствием, его питала тьма.

По ночам кричали совы, и время остановилось. В такие зимы жизни время всегда останавливается, невозможно себе представить, что что-то может измениться, сдвинуться. Ты оказываешься в этом замерзшем времени, среди маленьких неживых зверей и птиц по краям дороги. Однажды я увидела мертвую белку, у которой заледеневший мертвый хвост стоял торчком, как белый факел, и это показалось мне идеальной аллегорией зимней смерти и зимней жизни.

В очередной раз она осталась наедине с собой. Этот поединок был неизбежен, как бы она ни бежала его: она встречалась с собой посередине зимнего леса.

Чтобы не сгореть от боли, она превращалась в натуралиста, записывающего каждый скрип, каждый вскрик. Она училась вообще не смотреть в себя, а только вне.

Как водится, когда от тебя отламывается огромный дозревший, сгнивший кусок жизни, начинается пустота, а с ней и пора охоты: охоты до впечатлений.

Но какая охота в пустом зимнем лесу. Именно о такой охоте, безнадежной, бессмысленной и потому волшебной, и пойдет у нас речь.

Я решила изобрести себе некоторые, хоть какие приключения, свидания, могущие отвлечь меня от сосредоточенного разглядывания своей жизни, ушедшей под лед. Первое свидание переносит нас в мизансцену оранжереи колледжа. Именно здесь тебе назначил встречу выпрыгнувший из интернета румяный, лохматый, печальный толстяк. Вы пьете кофе среди соцветий, и, пока он рассказывает тебе свою повесть печальнее на свете, ты рассматриваешь, как падает зимний ядовитый свет на хоботки нарциссов и жирные загривки гиацинтов. Вокруг вашего неловкого разговора выстроились: нарцисс астурийский, или маленький (его желтые цветки по форме напоминают трубчатые нарциссы), нарцисс брандушковидный (с узкими желтыми лепестками и желтой коронкой в форме воронки), нарцисс желобчатый (с белыми цветками и желтой коронкой, как у тацетов), нарцисс окутанный (с мелкими трубчатыми цветками золотистой окраски).

Толстяк, окутанный семью покрывалами сумерек, которые струятся через все эти лепестки, оказывается сказочным персонажем. В волшебном лесу все персонажи сказочные. Он жалобно рассказывает, что его жена умерла родами и он ищет мачеху своему сыну, сам же он аккордеонист и играет на деревенских танцах. Он смотрит на тебя с надеждой: вы любите танцевать? вы любите чужих сыновей?

За его плечом стоит прозрачная озабоченная женщина, его мертвая жена, и нервно прислушивается к моему нервному мычанию. Я ненавижу танцевать, я боюсь чужих сыновей, я рождена, чтобы всех разочаровывать.

Мертвая жена облегченно вздыхает и отворачивается.

Немедленно и вполне поняв, насколько я чужда развертывающемуся здесь сюжету, начинаю еще внимательнее смотреть на цветы и думать о само́м существе оранжереи, противоестественном, утешительном, опасном. Как в брюхе, среди ее мертвых ледяных кишок начинают шевелиться дивные паразиты, все эти лжеподснежники.

Прекрасный толстяк смотрит на меня с ожиданием, его лицо потеет от надежды, но я знаю, что мне пора идти. «Пора идти» – очень важные слова, главное сказочное заклинание. Однажды я придумала себя персонажем сказки о путешествии через сумеречный, полный непонятной тебе жизни лес.

Идя «куда глаза глядят», герой или героиня попадает в темный, дремучий лес. Герой сказки, будь то царевич, или изгнанная падчерица, или беглый солдат, неизменно оказывается в лесу. Именно здесь начинаются его приключения. Этот лес никогда ближе не описывается. Он дремучий, темный, таинственный, несколько условный, не вполне правдоподобный.

Второе свидание, в радикальном различии от первого, нежно-оранжерейного, состоялось именно в лесу, то есть на жгуче-ледяной горе. Искатель (или это я выискала его?) оказался весельчаком с хитрыми зелеными глазами, несколько смахивающим на уютную, уверенную в себе лесную нечисть. Волшебные, совершенно особенные его навыки стали показываться немедленно.

Во-первых, он принес с собой фляжку коньяку. Во-вторых, он притащил с собой две пары санок. Чего уж, это было и будет самое головокружительное свидание в моей жизни.

Мы слетали с горы в облаке ледяного крошева, малознакомые, пьяноватые и счастливо предававшиеся полетам одинокие люди. Небо розовело, лес темнел, снег твердел, больно и весело ударяя в лицо. Снег давал тебе пощечину.

В промежутках между неистовыми спусками, чтобы перевести дух, мы болтали о жизни и кино. В жизни мой подельник по санному бегу оказался санитаром, работавшим в сумасшедшем доме. О работе своей отзывался с уважением. В кино, чему я уже не очень удивилась, он предпочитал Фассбиндера. Даже и смахивал он, пожалуй, на Фассбиндера широким скуластым лицом и узкими глазками.

Леший любитель Фассбиндера ухал и хихикал.

Перед тем как разойтись, почти уже заросшие льдом, мы еще выпили на посошок и еще раз поздравили друг друга с тем, что от Фассбиндера нам осталось так много сокровищ. Праздничный санитар поцеловал меня в пламенеющую холодную щеку и навсегда растаял во мгле с двумя парами саночек; я же продолжила свой особенный зимний путь, слегка улыбаясь и покачиваясь.

Татьяна Замировская. «Мемуары на пластиковой бумаге»

Лео хотела эволюционировать, как эти осы. Учиться, учиться и еще раз учиться выживать в невыносимых условиях и вдруг обнаружить свежий источник и пищи, и новой жизни – так вагон-ресторан разворачивается, словно зимняя палатка, в снежную парусную колыбель, а диетическая столовая (диегетическая столовая, поправила она себя в режиме несмешной шутки), переехавшая из детской нарезки воспоминаний во взрослые сны-восьмиминутки, покромсанные мясницким маятником айфонного будильника, переезжает на этот раз уже в магазин кроватей, идеальная сомнологическая конструкция – и от некоторых алюминиевых спинок уже тянутся электрические чернильно-синие, как пуповина, провода помощи будущим роженицам. Где поел, там и деточек вывел. Вот же, смотри – паровые котлетки в припотевшем, запыхавшемся целлофановом пакетике, хоть руки согрей, если не голодная.

Махала все утро лопатой, и руки так и не согрелись – онемевший кончик большого пальца неслышно скребет по