Срок годности - Коллектив авторов

стену, остановится и станет морем. Море проглотит двор, церковь, колодцы и кладбище. Проглотит школу, в которую Нина так и не успела пойти. Проглотит ромашки, шиповник и мальвы. Проглотит кузнечиков, улиток и гусениц. Проглотит клюквенное болото и Свято-озеро с осоковыми берегами. Море вырастет до неба и намочит луну. Кусок луны разбухнет и упадет в море, как размоченный сухарь в кружку. Звезды утонут и станут рыбами: лещами, налимами и щуками.

Нина лежала и представляла, как будет вытаскивать из воды утонувшие звезды, сажать их на рыболовные крючки и поднимать обратно на небо.

К утру стало накрапывать. Началось, – подумала Нина и закрыла глаза.

В ночь с четверга на пятницу плот, связанный из бревен разобранного дома, плыл по Волге вдоль темных берегов. На плоту были отец, мать, Нина с тремя сестрами, лошадь, корова, четыре овцы, семь куриц и петух. В мешках лежали тряпки, посуда, мука, иконы и кости бабушки с дедушкой.

Большое тело парохода вылезло из тугого тумана, как теленок из коровы, и раздавило кусок плота, на котором сидел отец.

Тело отца вытащили из воды. Причалили к берегу. Отец еще был жив. Он дышал и хватался за землю пальцами, боясь скатиться с нее. А потом дыхание вылетело из отца. Он опустел и застыл, удивленно глядя мимо всего, что было на этом свете. Вдалеке загудел пароход. Мать и сестры упали на отца и завыли. А Нина смотрела по сторонам, пытаясь увидеть то, что вылетело из отца. Вглядывалась, вслушивалась, внюхивалась. Но ничего не находила. Она стояла на месте, почти не шевелясь. Ее тело затекло, стало большим и тяжелым, как дерево. Тогда Нина крепко уснула, не закрывая глаз.

Подул ветер. Солнце поднялось и село. Нина спала, и мимо нее проплывали сновидения. Она видела, как из красного сердца отца вырос новый дом. Из его рук, испачканных кровью и грязью, выросли яблони, вишни, березы и сосна. Из его глаз выросли мальва, сирень и шиповник. Из волос выросли крапива, лопух и подорожник. Нина спала и видела, как отец растворялся вслед за своим дыханием в Новом Мире, выраставшем перед ее глазами.

Солнце все вставало и садилось. Нина выросла. Из нее выросла Анна, а из Анны – Вера. Прошло семьдесят лет. Семьдесят осеней. Семьдесят зим. Потом начался дождь. Нина проснулась, закрыла глаза и, шаркая комнатными тапками, пошла в сторону Рыбинского моря. Она устала и хотела домой.

Прежде чем войти в воду, Нина замерла на берегу. Над морем метался злой ветер. Желая добраться до дна, он царапал воду когтями, оставляя на ее поверхности рябые отметины. Виндсерферы скользили по воде, как огромные водомерки. Рыбаки скучной смертью нависли над рыбами, опустив в воду блестящие крючки.

Где-то там, под водой, как сердце под ребрами, билась Старая Жизнь Нины. Она не поместилась на плот, сколоченный из родительского дома. Ее не смогли вытащить на сушу, как не смогли вытащить из-под могильных плит бабушку с дедушкой. Невидимая, неосязаемая Старая Жизнь затерялась среди сотен затопленных сел, деревень, улиц, дубрав, болот и лугов. Нина вошла в воду, чтобы найти ее. Через несколько шагов она оказалась по другую сторону моря. Над ее головой скользили виндсерферы и лодки катеров. Навстречу ей плыли сверкающие рыбы: лещи, налимы и щуки. Они смотрели ей в глаза и плыли дальше. Нина шагала нетвердо, повисая в воде на середине движения, как будто во сне. Вдалеке показались руины затопленного храма. Нина приблизилась к ним, хотела войти, но вспомнила, что забыла платок. Тогда она развернулась и пошла в сторону берега.

Анна заглушила мотор, и лодка остановилась. В тот год было много дождей и слез, поэтому море стояло высоко. Молога не выходила на поверхность. Анна достала из сумки платок и бросила его за борт. Розы на нем набухли и распустились, как будто ждали, когда их опустят в воду. Из Анны потекли слезы. Она затряслась, завыла, а когда пришла в себя, платка уже не было. Она завела мотор и повернула обратно к берегу, тревожно оглядываясь, как бы кто-нибудь не позвал ее по имени.

Нина остановилась, подняла глаза и увидела, как над ней покачивалась лодка. Сверху опустился платок с розами. Она покрыла им голову, вернулась к храму и, прежде чем войти в него, перекрестилась, прошептав себе под нос: «Лоб, живот, плечо, плечо».

– Мама, посмотри, рыбы плывут!

Вера вскарабкалась на подоконник, раскрыла окно, и в комнату большими мыльными пузырями влетели полупрозрачные лещи, налимы и щуки. Вера хохотала, тянула к ним руки, хватала за хвосты. Пойманные рыбы лопались, оставляя на полу радужные мокрые пятна. Анна легла на кровать не раздеваясь и отвернулась к стене.

– Закрой окно, Вера. Простудишься.

В ночь с пятницы на субботу Анне снилась Нина. Она шла по улицам Мологи. На ее голове цвели розы. Вдруг Нина посмотрела вверх и увидела Анну, лежащую на спине моря лицом вниз.

– Доча, ты не плачь по мне. Здесь так много воды. Слезы затопили всю землю. Не плачь по мне, доча. Не надо, родненькая.

Она поправила платок и пошла в сторону дома. Фигура ее становилась все прозрачнее. Цветы на голове тускнели. Только сердце Нины еще долго светилось в мутной воде, пробиваясь в комнату новым днем через неплотно закрытые шторы.

Татьяна Анциферова. «Зевота»

Сначала был вонючий плацкарт с двумя звенящими стаканами в металлической броне. Мы с попутчиком перелили коньяк в термос и всю дорогу добавляли его в чай, потягивая.

Утром голова трещала. На вокзале ждал дежурку. Визжали бабы с синими панцирями. В белых и серых платках они метались по перрону, орали на пугливых мужиков.

Потом ехал в общем вагоне. Слушал окающие перекаты разговоров. Быстро устал от всяких «ейный» и «поди».

Добрался до станции. Меня встретил хмурый начальник охраны. С ним в буханке долго и молча ехали до деревни. В конце он сказал, что ночевать мне придется у местного на отшибе, он был глуховат и почти ни с кем не общался. Начальник приказал не пить с хозяином дома, не бродить одному в лесу и не давать тому в долг – все равно не вернет. Денег у меня не было, как и работы: синие крестики на костяшках пальцев не спрятать.

Тут пообещали зарплату, кормить три раза в день. А работа – охранять стройку мусорного полигона.

Местный был странный. Жил в деревяшке, все время свистел, напевал что-то под нос и криво улыбался. Когда выходил утром пить с ним чай, спрашивал одно и то же: где я