Срок годности - Коллектив авторов

– Пожалуйста, прекрати, – попросила Лео. – Мы через две недели вернемся домой. Я закончу все через две недели, я обещаю. Мне жаль, что мы сюда поехали. И я тебе очень благодарна за то, что ты внимательно отнесся к моей просьбе, что…

– Я не могу больше это слышать, заткнись, пожалуйста, – попросил Вадим. – Ты наполовину разрушила мою жизнь и продолжаешь ее разрушать, полуразрушенную.

Лео посмотрела в окно. Лес полон полунамеков, недометафор, полуразрушенностей. Каждая тварь вот-вот эволюционирует. Олень почесывает рога о пористый фундамент сарая, чтобы не зарасти зелеными мхами забвения. Взрезанный грозой ясень-пень льнет к бензопиле, чтобы вырасти вокруг нее новым зубчатым стволом. Стеклянная жаба лежит дирижаблем в подвальной хрустальной воде. Сова шурудит, как пьяный техник, под капотом, чтобы выудить оттуда пригревшуюся полевку.

– Ты мне жена или кто? – заорал Вадим. – Это нормально – такое с собой брать?

– Он же умер, – как бы прочитала Лео за окном эту фразу, словно ночная природа-суфлер сложила ее из снежинок. – Зачем ты о нем постоянно говоришь.

– Он умер, и поэтому я должен тут сидеть в доме, который ты превратила в мемориал своих мертвых любовников! Я, блять, даже спать с тобой уже не могу – это как на кладбище спать! Вдруг они из тебя начнут вылезать, как из земли?

– Я, кстати, поняла про ос, – тихо сказала Лео, продолжая смотреть в окно и следуя невидимому снежному суфлеру. – Это не божья кара. Ну, было бы глупо считать, что ос наслали, чтобы уничтожить книги, а потом нашлют еще какую-нибудь саранчу, которая сожрет айфоны. Мы просто встроились в их пищевую цепочку благодаря реплицируемым объектам, которые мы производим, понимаешь? Хотя все-таки странно, что они начали с книг. Было бы и правда здорово, если бы они начали с пластика. Мне еще кажется, что это такие натренированные recycling-осы, их специально вывели в лаборатории и тренировали на пластик, но что-то пошло не так, и они полетели жрать книги.

– Я привезу из города осу, – горячечно заулыбался Вадим, хлопая себя по бедрам. – У нас есть в офисе, в бухгалтерии. Я специально поймаю, останусь на ночь, все архивы перерою, я знаю, они прячутся, но я найду. Найду и выпущу здесь.

– А представь, если бы они, например, ели только нейлон или еще какую-то ткань? Были бы как моль. Или, например, из лаборатории вырываются кузнечики, которые едят только фетровые шляпы.

– Короче, так, – сказал Вадим. – Если ты не выбросишь эту книгу, я возьму все эти твои сраные коробки с дерьмом и просто сожгу их. Я хуже и страшнее этих твоих ос, на которых ты прибилась. Представь, что я персонаж новой, будущей книги Стивена Кинга: страшный мужик в зимнем лесу, раскладывающий костер из твоих воспоминаний там, куда даже полиция не сможет добраться на снегоходах. Этот мужик гораздо страшнее тебя, дорогой Джек. Потому что выбор оказаться тут – не мой, а твой. А я за тобой потащился. Чтобы сидеть тут с тобой, твоим безразличием, твоей депрессией и твоими бездарными ебливыми мертвецами.

Тогда Лео наконец-то заплакала. Класс, думала она, рассматривая кончики своих ушей сверху, я плачу.

– Назови так свою следующую книгу, – перед тем как хлопнуть дверью гостиной, посоветовал ей Вадим. – «Ебливый мертвец»! А хотя нет, у тебя не будет следующей книги. Как жаль!

Лео вначале плакала в гостиной, потом пошла плакать в ванную. Ей не хотелось выбрасывать книгу Фила – действительно, от Фила ей на память остались только книга да несколько совместных фотографий: она тогда ненавидела фотографироваться, потому что считала себя жирной и некрасивой, а теперь, когда она видит, что была-то, оказывается, стройной и хорошенькой, фотографий уже нет, и ничем это не восполнить, теперь она по-настоящему жирная и некрасивая. Все как ей мама рассказывала! Вот она и повторяет жизнь своих родителей!

С другой стороны, Вадим прав: он зарабатывает деньги, а что делает Леокадия Л.? Ах да, она пишет книги, которые она не пишет. В мире будущего, в который они оба оказались беспощадно заброшены осиным десантом, книгам места нет, книги исчезнут. Причем исчезнут в режиме эволюции, самым справедливым образом – вымрут, как динозавры. Странно, почему об этом никто не писал – что какой-то созданный человечеством объект как категория может буквально вымереть вследствие эволюции.

– Это Ламарк, а не Дарвин, – сказала Лео, когда, наплакавшись, вышла из ванной. – Я поняла. Это Ламарк. Он был прав. Ты спишь? Я не сразу врубилась. Эволюция не такая. Она не избавляется от всех, кто делает что-то неправильно. Она вооружает всех, кто долго делает все правильно в невыносимых условиях.

– Зачем ты выходила за меня замуж, если ты меня не любишь? – спросил Вадим. Судя по голосу, он тоже плакал.

Следующим вечером, впрочем, он увидел на полке книгу Фила, спросил, почему она еще здесь, после чего схватил со стола стопку бумаг Лео и положил их в камин. Тут, конечно, началось: ожоги, кочерга, слезы. Лео, захлебываясь рыданиями, брызгала на ладони пантенолом, отмечая, что ей даже не больно, просто страшно; Вадим повторял, что она уничтожает его, вынуждая чувствовать себя монстром, чудовищем, нелюдем, и он ей этого никогда не простит.

Наутро, когда Вадим совершенно молча уехал на работу, Лео почистила двор от снега, долго-долго махая лопатой, как во сне, а потом вернулась в дом, взяла занемевшими пальцами книгу Фила и стала ее медленно-медленно читать. Книга прочиталась за час. Лео решила не фотографировать страницы, раз уж она пообещала избавиться от книги навсегда и окончательно, – в противном случае Вадим бы где-нибудь наткнулся на фотографии и снова началось бы.

Лео снова накинула пальто, взяла с каминной полки флягу с жидкостью для зажигалки, сунула книгу под мышку и вышла в лес. Если уж ей и суждено попрощаться с памятью о Филе таким образом – во всяком случае, она сделает из этого ритуал. Денек был как раз подходящий для ритуала – мороз и солнце, зимняя сказка, белощекий дятел строчит свое «не влезай» на мокрой коре замерзшего мозга, стоп, почему мозга.

Лео разрыла в снегу ямку до самой земли – из нее проклевывались какие-то проклятые ноябрьские травинки, видимо спровоцированные мнимой теплотой снежного покрывала, – положила в нее книгу, облила ее жидкостью для зажигалки и подожгла, включив в телефоне одну из любимых похоронных песен Фила: «Лестницу в небо» группы «Свинцовый дирижабль».

Книга сгорела довольно быстро – с последними аккордами