Потусторонние встречи - Вадим Моисеевич Гаевский

и невиданную форму своим удлиненным прыжкам-шпагатам. Большой стиль классического танца именно у нее получил окончательную отделку. А в лучших своих ролях она была захватывающе артистичной. Коронной партией стала незабываемая Одиллия в «Лебедином озере» Петипа, очень яркий портрет, пленительный и пугающий образ. Вдохновенное зло, простодушное злодейство. Что-то пушкинское из сказки о мертвой царевне и семи богатырях. Опять Пушкин, опять Пушкинский дом, опять пушкинский Лебедь и пушкинская Царица. Мертвая царевна в хрустальном гробу – это, конечно, Галя Уланова в том же предвоенном году, в склепе, в балете «Ромео и Джульетта». А царица-молодица – это, несомненно, она, Таля Дудинская, привыкшая царствовать в своем театре. Одно только мешает: Галина Уланова ушла, но пришла Алла Шелест. А потом и мятеж балерин во главе с Ириной Колпаковой, и страшное событие с лучшей из учениц – Валей Симуковой.

Шесть минут (а точнее, шесть минут без двадцати секунд) длится адажио из балета «Щелкунчик» в исполнении Вали Симуковой, студентки-выпускницы Хореографического училища имени Вагановой, теперь называемого Академией русского балета. Тогда, а именно в 1966 году, оно так не называлось, но прославленного петербургского академизма не теряло, сумело сберечь, и образец этого прославленного академизма демонстрирует совсем юная, тоненькая и очень серьезная ученица. Впрочем, не только аккуратный ученический академизм, но и тайную волю к поступку, особенно в двух отважных падениях навзничь, на руки внимательного кавалера (а им был будущий премьер Мариинского театра Вадим Гуляев). Василий Вайнонен поставил новый «Щелкунчик» в 1934 году, в полемике со скандальным акробатическим «Щелкунчиком» Федора Лопухова 1929 года, хотя печать акробатики скрыто присутствует и здесь, но уже в нескандальной облагороженной форме, и так это получается у Вали Симуковой. Надо лишь добавить, что танцует она без улыбки или почти без улыбки, «со строгим лицом послушницы», как описывала свидетельница акробатические склонения молодой Анны Ахматовой, участвовавшей в веселом любительском спектакле. И здесь точно такое лицо и точно такая гибкость.

И все-таки почему «шесть минут», вынесенные в заголовок? Потому что это все, что нам осталось от выступлений Вали. Слово еще одному свидетелю, Федору Васильевичу Лопухову. «Смерть Валентины Симуковой потрясла всех. Эта талантливая ученица станцевала балеринскую партию в последнем акте „Баядерки“ в шестнадцать лет! Школа на улице Росси да и обе балетные труппы Ленинграда были поражены ее могучим талантом. Но, восторгаясь талантом, педагоги школы по недальновидности не применили к этой девочке особой осторожности. Напротив, огромная нагрузка, общая для всех в школе, для нее еще усилена… убежден, что организм Симуковой не смог бороться с корью, недугом отнюдь не всегда смертельным, потому, что был ослаблен непосильной нагрузкой…».

Тогда, под свежим впечатлением внезапной гибели, стали искать виновных и сразу же нашли. Лопухов осторожно сказал: педагоги, а вот Черкасский, знаменитый питерский балетоман, в своей книге назвал имя педагога: Наталья Михайловна Дудинская. С тех пор прошло более пятидесяти лет, и не мне, москвичу, снова касаться больной и деликатной темы. И ужасаясь несправедливости злой судьбы, отнявшей у юной девушки жизнь, а у русского балета – возможно, гениальную балерину, я все-таки пытаюсь найти в этой короткой жизни скрытый высокий смысл и хочу назвать эту жизнь подвижнической, а последние годы Вали – подвигом, а не изнурительной подневольной работой. Конечно же, она не жалела и не оберегала себя. Конечно же, в ней загорался огонек праздничного, но и жертвенного искусства. Адажио «Щелкунчика» у Симуковой все построено на этих мотивах. Это не путь к быстрому и легкому успеху. Тут другая история и другой балеринский характер. У нас есть еще одна возможность пережить эту историю и понять эту судьбу, рассматривая фотографии – иллюстрации к изданной в 1967 году в Лондоне небольшой книге. В ней воспроизведен записанный рукой Ольги Спесивцевой ее каждодневный урок, с понедельника по четверг, десять дней напряженных занятий. Найденная в Париже рукопись была привезена в Ленинград, показана Дудинской, та одобрила ее и рекомендовала свою ученицу, чтобы иллюстрировать текст будущей книги. В результате имя Вали оказалось таинственным образом связано с именем Спесивцевой уже навсегда, а мы получили 26 фотографий, почти зримое запечатление захватывающего экзерсиса. Симукова позирует не в белой пачке, а в черном трико, и это придает ее образу, ее облику, ее полудетскому силуэту вполне современный вид: здесь она уже балерина Баланчина, а не Петипа и даже не Вайнонена, балерина XX, а не XIX века. Две позы (левая снизу № 3 и правая сверху № 4) – почти прямые цитаты из Баланчина. В первом случае неоклассический первый арабеск с поднятыми вверх руками – так танцуют музы в баланчинском «Аполлоне» (тогда как по каноническим правилам одна рука тянется вперед, а другая – в сторону). Во втором случае школьная поза croisée en avant, но выстроенная на таких изысканных полуовалах и на такой искусной лепке контропостных положений головы, спины, рук и ног, что никакого жестко выпрямленного академизма нет и в помине, а есть баланчинское умение вычерчивать в пространстве текучие, льющиеся, а вместе с тем заостренные линии неоклассических позиций. Подобную позицию Баланчин конструирует, например, в модернистском «Бугаку».

Но главное – в другом. Главное – сам одетый в черное силуэт, сама черная униформа. Это картинка не из мира балетных празднеств и балетных снов, порхающих танцовщиц и улетающего танца. Это портретная зарисовка танцовщицы, пришедшей сюда, чтобы танцевать здесь и сейчас, чтобы исполнить все, что надлежит, не избегая опасностей и не сворачивая с дороги. Это и есть современный классический балет и современная классическая балерина. Наш балетный театр – да и не только балетный театр – со страхом входил в XX век, особенно неохотно – в послевоенные годы. Таких страхов, по-видимому, Валя Симукова не знала.

Эпилог. Рукопись Мейерхольда

В октябре 1990 года, выступая в Париже, в Центре Помпиду, на Мейерхольдовской конференции, Татьяна Бачелис, наш известный театровед и киновед, закончила свое выступление на тему «Мейерхольд и Сталин» следующими словами:

Читаем на смутной ксерокопии рукописи, датированной рукой Мейерхольда: «13.1.1940; продолжение заявления от 2.1. – 1940; Бутырская тюрьма. Тому, что я не выдержал, потерял всякую власть над собой, находясь в состоянии затуманенного, притупленного сознания, способствовало еще одно страшное обстоятельство: сразу же после ареста (20.VI.1939 г.) меня ввергла в величайшую депрессию власть надо мной навязчивой идеи „Значит, так надо!“. Правительству показалось, – стал я себя убеждать, – что за все мои грехи, о которых было сказано с трибуны 1-й сессии Верховного Совета, недостаточна для меня назначенная кара… и я должен претерпеть еще одну кару, ту, которая сейчас вот наложена органами НКВД.

„Значит, так надо!“ – твердил я себе, и „я“ мое раскололось