Жена лейтенанта Коломбо - Татьяна Владимировна Москвина

Эва. Как это говорится — мал золотник, да дорог. Велика фигура, да дура.

Борис Петрович. И кто это — дура? Страна, в которой ты благоденствуешь — дура?

Эва. Не мучай меня с утра. Я сказала просто так. Я не хочу спорить, милый. Слушай, этот новый крем, по-моему, дивный… Смотри, как кожа разгладилась?

Борис Петрович. Смотри у меня — чтоб без русофобии в моём доме… Ты машину помыла?

Эва. Завтра помою…

Борис Петрович. Грязнуля… И серёжку потеряла мою… Знал бы — не дарил… Вот что ты за женщина?

Эва. Да, женщина, а ты как думаешь?

Борис Петрович. Я с тобой разучился думать… Знаешь, кажется, Генделевич зашатался.

Эва. Разве твоего департамента это касается?

Борис Петрович. Впрямую не касается, но есть косвенные обстоятельства. Некоторые гарантии, некоторые договорённости могут повиснуть в воздухе. Хорошего мало… Устал я от кадровой чехарды. Ничего прочного. Хоть бы годик без тревоги пожить, чтоб все сидели на своих местах… без мельтешни без этой. Опять в министерство ехать…

Эва. Когда?

Борис Петрович. На вторник поеду. В понедельник они там все как собаки некормленные.

Эва. Боричек, ты сегодня хотел список составить, на юбилей. Надо уже определиться…

Борис Петрович. Хорошо, давай сейчас и напишем. Бери бумажку, пиши.

Эва. Вот… Значит, двадцать первого января…

Борис Петрович. Это какой день недели?

Эва. Четверг.

Борис Петрович. Ну, что ты. Какой четверг. Конечно, банкет в субботу, двадцать третьего, значит. Закажем зал в «Русской рыбе» — там прилично кормят. Гостей — человек пятьдесят. Это хорошо: пятьдесят на пятьдесят, на каждый мой год по гостю.

Эва. Итак, я пишу: номер один — Борис Петрович Шилкин. Номер два — Эва Шилкина, урождённая Шепальска.

Борис Петрович. Ещё скажи: графиня Шепальска… У вас же там в Польше через одного — графы.

Эва. Через одного — графы, да, это ужасно. Куда лучше, когда через одного — алкоголики. Я шучу, не сердись, Боричек…

Борис Петрович. Так, два человека есть.

Эва. Номер три — мама?

Борис Петрович. Зачем мама? Она больная старушка, куда её тащить? Она и заговариваться стала, после инсульта. Нет, с мамой как-нибудь отдельно… Юбилей — это социальное мероприятие, деловое, вообще-то.

Эва. Тогда номер три — твой сын Витек?

Борис Петрович. Ты что? У него сессия будет в разгаре. Пусть сидит в Москве, к чему это его дёргать? Учится он хреново, нечего ему расслабляться. Сдаст сессию, приедет, тогда и отпразднуем.

Эва. Мамы не будет, сына не будет, а брат твой, Павел?

Борис Петрович. Что-о? Павел? Ты что — забыла? Я с ним второй год не разговариваю. Тоже мне, учитель жизни, народный трибун! Учить меня вздумал, как мне жить. Я — ему враг, чиновник, крапивное семя, казнокрад. Он скоро мне джихад объявит, священную войну. Чтоб духу его не было на моём юбилее.

Эва. Надо было тогда одолжить ему, на ремонт, помнишь, он тогда и озлился… А человек он очень хороший, Боричек.

Борис Петрович. Ну, не было у меня свободных денег, я сказал — через полгода одолжу… И вот знаешь, родственникам одалживать — хуже нет. Потом ни денег, ни родственников.

Эва. А Таню позовём?

Борис Петрович. Какую Таню?

Эва. Езус Мария, твою первую жену, маму Витека…

Борис Петрович. Что ещё за тени забытых предков? Я её лет… лет пять в глаза не видел.

Эва. Но ты с ней двенадцать лет жил!

Борис Петрович (с искренним удивлением). Ну и что?

Эва. Хорошее надгробное слово примерного мужа… Скоро ты и обо мне так скажешь: ну и что?

Борис Петрович. Я не понял — ты меня у Таньки отбила и хочешь её теперь на банкет пригласить? Похвастаться, что ли? Покрасоваться?

Эва. Нет, мне как раз было бы тяжело её видеть, и мне нечем хвастаться. Я просто думала, что на своё пятидесятилетие правильно звать родных, близких, тех, с кем прожил свою жизнь… Я бы так сделала. Но это твой банкет, я слушаю и повинуюсь. Кого мне писать дальше?

Борис Петрович. Так. Сам не приедет, мне он не по чину. Да он меня и не особо любит, ты знаешь. А вот Николай Сергеевич — это реально. Пиши: Ховрин с женой — хотя эта жена, Господи, дура, набитая опилками, ну, тут ничего не поделаешь. Жён мы брали пятнадцать-двадцать лет назад и не всем так повезло, как мне.

Эва. Правда, Боричек, правда, с этим я согласна…

Борис Петрович. Потом: ну, верхушку департамента пиши всю. Кулько, Магазеев, Аюпов, Нигматуллин, Руммель, Эйделькинд, Четырская — Четырская одна, без мужа, — потом Петров и Карманников.

Эва. Ты же Петрова не переносишь…

Борис Петрович. Поэтому и зову.

Эва. Не понимаю… На свой день рождения — зачем звать неприятных людей?

Борис Петрович. А что ты вообще понимаешь? Ты — асоциальный элемент. Живёшь всю жизнь на моей шее как у Христа за пазухой.

Эва. Не такой уж я асоциальный элемент… Я пытаюсь… В этом году три книги перевела… Не слишком тут много работы для меня, Боричек…

Борис Петрович. Да я что, я доволен. Сиди дома, я согласен. Нужды нет никакой тебе работать, графиня Шепальска.

Эва. Олега Викторовича пишем?

Борис Петрович. Да, обязательно. Он меня, слава Богу, с того света вытащил. Гениальный врач, очень приличный человек, остроумный, и — завотделением, в его-то годы. Пишем обязательно.

Эва. Слава Богу, хоть одного приличного человека нашёл. А ты никого не хочешь позвать из молодости, из университета или из лаборатории? Я помню, эта пара… Маша и Ваня… как они нам помогали, ключи от квартир и дач доставали, когда мы… ну, когда был наш маленький пожар. У вас же такая дружная была компания. Я хоть уже вас на закате застала, но помню — так весело было… Песни, танцы, КВН, капустники… Я тогда и Россию полюбила по-настоящему — за безумие, за бескорыстие, за этот… размах, да…

Борис Петрович. Разошлись мы все, Эва. Распались. Получилось, каждому — своё…

Эва. Не говори этих слов! Ты знаешь, что это за слова для Польши!..

Борис Петрович. Прости… Да, жили мы неплохо, бедно, весело… Я вспоминаю с удовольствием. Но, Эвочка, звать сейчас абсолютно некого. Нас разметало по полной программе. Уже и покойники есть, и эмигрантов полно, и алкашей безнадёжных… Кое-кто в Москве, они вряд ли приедут… Бабы? Безмужних опасно приглашать — начнутся истерики, а которые замужем —