Жена лейтенанта Коломбо - Татьяна Владимировна Москвина

Люся. Мама!

Саша садится к столу и кивает головой, будто с чем-то соглашаясь.

Люся. Ну, золотой мой, сейчас выпьем, давай… (Быстро и ловко разливает.) Всё, всё, понеслись… (После естественной паузы.) Ну, что? Бери, бери, холодец, оливье, давай, кушай… Ну, что?

Саша. Развелись.

Люся горестно вскрикивает.

Саша. Днём. В три часа.

Люся. А где же ты ходил с трёх часов?

Саша. Так.

Люся. А она — что?

Саша. Что — она? Чёртова кукла. Улыбается. Я, говорит, на вас, Александр Сергеевич, зла не держу. Расстанемся друзьями. Я, знаешь, Люся, смокинг взял напрокат и машину… «вольво». Подъехал к суду к этому, солнце светит, капает отовсюду… и она стоит, ручкой мне машет… Я белый шарф через плечо перекинул, шарф тоже взаймы взял — говорю, мне на выступление ехать, извини, что вырядился… а она говорит… а я думала, ты нарочно к разводу приоделся. Догадалась, тварь…

Люся. И вот ты сам виноват. Нечего было на москвичке жениться. Им только деньги нужны, больше ничего. У них там с детства счётчик в голове, и всё такое… А ты что — нищий музыкант, что с тебя взять. Я тебе как друг скажу — самый это дурной брак у тебя был, из всех пяти, что я знаю — вот глупей не придумаешь. На москвичке жениться! И всё хорошо, Саша, что хорошо кончается. Ты только кушай — холодец, оливье… рыбочка вот, видишь рыбочку? Я сама солила.

Саша. Александр Лямчик — музыкант, импотент и пьяница — сегодня похоронил свой шестой брак.

Люся. Ура! (Перехватив мрачный взгляд Саши, осеклась.) Давай, не чокаясь…

Саша. Скоро буду в переходе играть…

Саша. Где?

Саша. В переходе метро. Шапочку положу, и начну лабать — «Как упоительны в России вечера…» Отовсюду выгонят, и начну. «Две гитары за стеной жалобно завыли… Чибиряк, чибиряк, чибиряшечка, с голубыми ты глазами, моя ду-шеч-ка!» Граждане, не побрезгуйте, дайте бывшему гитаристу на хлеб и водку!

Люся. Саша, ты это брось. Тебя всюду зовут, всюду любят, ты и в театре играешь, и в кафе приличном играешь, и детей учишь… И я тебе скажу — ты ещё найдёшь свою дорогу. Светлый путь, да! Найдёшь. И песни твои, которые ты сколько лет сочиняешь, все они пробьются. И пьёшь ты не лучше других. Вполне прилично пьешь, то есть я хочу сказать — пьёшь в границах. А про импотента, уж извини — это всё от бабы зависит. Я понимаю, как она тебя закомплексовала, гадюка!

Саша. Ох, Люся моя дуся, что ты за человек, нет, ты не человек — андел. Ты андел, а она, вот именно что гадюка — тощая, злющая… красиииваяяя… Взял девочку — на работу пристроил, карьеру ей делал, а она пела-пела, попой вертела-вертела, и довертелась. Лямчик ей ни к чему, Лямчик — пройденный этап. Мусор. Биоотходы. Эльвира отбывает в столицу! У Эльвиры большие планы на жизнь. Песни мои записала на кассету — в Москве, небось, будет раскручивать.

Люся. А это и ничего. Пусть. Ты прославишься, денежки покапают.

Саша. Что-о? Да-а! Как бы не так! От Эльвиры моей покапают! Ага! Всё сама заберет, а если стану рыпаться — ещё и прирежет!

Люся. Господи, как же ты с такой жил… Да ты перекрестись обеими руками, что от неё избавился.

Саша. Так и жил. Любил… Знаешь, как говорится — ночная кукушка дневную перекукует… Она, ну, давала жару, да…

Люся. Не знаю, чего там куковать. Тощая, чернявая, вся как лещ — из костей… Вкус у тебя, Саша, так себе — на баб, я имею в виду. Такой ты мяклый, добрый, как бублик — а тянет тебя на подлючих баб. Что Ленка твоя — прости господи, что Верушка-поблядушка… Одна Маринка была человеком, так ты же её и бросил ради этой Эльвиры. Вот у тебя и песни такие грустные потому. Пришла — ушла, любила — забыла. Тра-ла-ла… где же весна.

Саша. Чего ты дразнишься? Когда это я пел «ушла-пришла»? Ты считаешь, я что — Игорь Николаев? Полная бездарность, да? Ты так считаешь? (Встаёт, нелепо ходит в шлёпанцах.) Так и скажи, правду скажи, что я Игорь Николаев, помойное ведро и мыльный пузырь! А то всё подругу дорогую из себя строишь!

Люся. Ты сдурел совсем? Ладно, я понимаю, день такой… Садись, что скачешь как… страус. Сам знаешь, что глупость сказал. Прекрасно знаешь, кто с тобой двадцать лет носился. И кто в долг давал. И концерты кто устраивал, когда вся ваша «шизгара» была в подполье. И кто в больницу к тебе три месяца ходил, когда ты пьяный разбился. Я ходила, я давала, я устраивала.

Саша. Ты, Люся, ты… Я ничего, я так. Только, знаешь, насчет вкуса — я тоже могу сказать… Тоже, знаешь, муж твой… странный человек. Мне совсем не нравится. Такой высокомерный, и бормочет, бормочет, не разбери чего. И такой урод! Не знаю, как ты с ним… Нет, Катя чудесная девочка, но Костя твой — извини. Извини. Не представляю даже — как это ты, живая, весёлая и с таким чудищем, извини…

Люся. Костя — мой муж. Точка. Больше мы с тобой ничего обсуждать не будем. Это судьба. Моя судьба. Моя семья.

Саша. Я понимаю и замолкаю. Очень торжественно. «Моя судьба». Да какая там судьба, Люсь? Повесила камень себе на шею и таскаешь. Работаешь, тянешь воз, кормишь этого урода. Он уже лет десять ничего не делает, вообще ничего. Гнала бы ты его, а? Пока не поздно. Сейчас ещё могла бы найти кого-нибудь. Я удивляюсь, вот люди как сладко устраиваются — садятся другим на шею и ножки врозь. А ты знай своё — «мой муж и точка».

Люся. Костя — отец моей дочери.

Саша. Люсь, ну хватит, а. И ты знаешь, и я знаю, какой он отец. Душить таких отцов надо ещё в колыбели. Помню, явление Христа народу — как он на твоем дне рождения вышел в грязном халате, тапки на босу ногу, вообще антисанитария! Обвёл всех взглядом, хмыкнул как Мефистофель — и скрылся в пещере. Что он там делает годами в своей комнатенке? Спит, что ли?

Люся. Костя — талантливый человек. Он пишет.

Саша. Что он пишет? Кто это видел? Нет, он рехнулся, давно, его лечить надо.

Люся внезапно начинает рыдать.

Саша. Люся, ради бога! Люсенька, прости!

Люся рыдает в голос, басом.

Саша (плещет