Современная польская пьеса - Ежи Шанявский

Г р а ф. Я говорю о лакее. Ваш лакей удрал.

Гестаповцы резко оборачиваются к двери, у которой оставался лакей. Граф все время стоял лицом ко входу и поэтому мог видеть исчезновение лакея. Второй гестаповец подбежал к двери, выглянул наружу, выругался. Первый гестаповец тоже нервничает.

У него всегда было что-то от животного, а животные предчувствуют катастрофу. Это последние минуты, панове. Думаю, что панове уже свободны от своих обязанностей… Надо подумать о своих женах и детях. О них всегда думают. Даже если рушится мир…

П е р в ы й  г е с т а п о в е ц (пятясь к выходу). Мы еще сюда вернемся…

Г р а ф. Но меня тогда вы уже не застанете. Скорее, мы встретимся… (показывает пальцем на потолок) там. (Смотрит спокойно вслед убегающим гестаповцам. Подходит к столику и берет подсвечник. Рука с подсвечником застывает над столом.)

За окном раздается автоматная очередь и пронзительный, морозящий кровь в жилах крик умирающего.

Жозуэ? (Снова не может удержаться от тихой, довольной улыбки.)

Медленно и величественно граф передвигается с подсвечником в руке. И когда, казалось бы, уже должен исчезнуть, вдруг останавливается как вкопанный у противоположной стороны сцены. Его задерживает голос барона. Б а р о н  тихо, так тихо, словно призрак, появляется во входной двери. Это уже не тот человек: почерневшее лицо, глаз, в котором обычно держался монокль, перевязан грязным бинтом. На бинте следы крови. Первые слова, которыми граф обменивается с непрошеным гостем, он произносит не оборачиваясь.

Б а р о н. От меня вам не удрать, пан граф.

Г р а ф. Барон? Вы пришли сыграть в шахматы?

Б а р о н. Но на этот раз без монокля…

Г р а ф. В самом деле? (Оборачивается, шокирован видом партнера.) Действительно. Не таким я уж был требовательным… (Возвращается со свечой к столику, ставит подсвечник.) Что вам угодно?

Б а р о н. Нас разбили. Число трупов, которые я видел сегодня, превышает численность нашей армии. Смерть, наверно, плодит людей.

Г р а ф. Но ты-то чего хочешь?

Б а р о н. Все пути к отступлению отрезаны. Я украл машину и битых два часа носился по этой проклятой земле, и везде натыкался на них. Ты слышал выстрел?

Г р а ф. Слышал.

Б а р о н. Я прикончил своего шофера. Знаю, что нас двоих ты не сможешь спрятать…

Г р а ф. Ты хочешь, чтобы я тебя спрятал? Но ведь ты понимаешь, что они и меня уничтожат…

Б а р о н. Вздор. Там поляки — они тебя простят. Спрячешь меня в какой-нибудь дыре, а потом в штатском я улетучусь.

Г р а ф. Тебя узнают. Тебя нельзя не узнать. Может, ты думаешь, что те матери, сыновей которых по твоему приказу убивали выстрелом в затылок, потеряли зрение?

Барон озирается, подходит к табурету и грузно опускается на него.

Но ты хочешь связать меня со своими преступлениями. Между тем я всегда презирал тебя… Ты знал об этом. Я тебе об этом говорил. Повторял много раз…

Б а р о н. Слушай. За эти два дня, что мы не виделись, я постарел на двадцать лет. Взгляни на мое лицо…

Г р а ф. К сожалению, это все та же физиономия.

Б а р о н. Дело не в этом. Я хотел тебе сказать, что я уже не реагирую на твои штучки. Может, ты еще и граф, но я уже не барон. Для меня спектакль из жизни высших сфер общества уже окончился. Началась трагедия… В ней нет места ни самолюбию, ни чувству собственного достоинства. Я расскажу тебе нечто такое, что наконец ты меня поймешь. Вчера, когда на нас шли их танки, когда я вдруг увидел этих серых, как земля, людей, падающих на землю и снова поднимающихся, словно она выплевывала их из своего чрева… Впрочем, что я болтаю. Вчера я обмарался… И хотел тебе сказать, что наступит такой момент, когда и ты наложишь в штаны… Только не говори мне ничего о тривиальностях.

Г р а ф. Убирайся. Ты хочешь меня запугать?

Б а р о н. Ты мне безразличен, как прошлогодний снег. Да и не о тебе здесь речь. Речь идет только обо мне. Я должен жить.

Г р а ф. К этому убеждению ты пришел слишком поздно. А зачем тебе жить? Для того чтобы помнить, что где-то когда-то ты с перепугу обмарался? Советую тебе в последний раз, хотя ты этого и не заслуживаешь: садись в свою машину и езжай им навстречу. По крайней мере это будет длиться недолго и ты получишь пулю в лицо или в грудь, а не в спину.

Б а р о н (встает). Ты лжешь, просто хочешь от меня избавиться. Мое присутствие для тебя сейчас так же невыгодно, как было выгодно укрывательство большевика… Но я не буду спрашивать твоего разрешения. Большевики появятся здесь минут через двадцать или тридцать… Есть тут какой-нибудь погреб или чердак?

Г р а ф. Ты никуда не пойдешь.

Б а р о н. У меня пистолет.

Г р а ф. Не посмеешь. Ты чересчур толст и слаб.

Б а р о н. Повторяю, что я только что прикончил своего шофера…

Г р а ф. Это был только шофер…

Б а р о н (подходит к графу и грубо толкает его дулом пистолета в живот). Ну что, старина? Ты все еще играешь в аристократы? Если хочешь знать, то шофер значил больше, чем ты, — у него тоже был пистолет. Это сейчас более весомо, чем титул.

Г р а ф. Я мог бы ударить тебя, но ты не заслуживаешь даже моей пощечины…

Б а р о н. Неисправимый болван! (Хватает графа за лацканы, притягивает.) Мой дед в самом деле был хозяином скотобойни и титул барона получил за то, что пожертвовал армии три вагона мяса. Это было в ту войну… Он заработал титул на войне, а я на войне обмарал этот титул. Полагаю, твои предки получили его зато, что били мужиков… Но меня ты уже бить не будешь. Неужто ты не понимаешь, что ты всего лишь жалкая кукла из другого мира, что твой мир сгнил лет сто назад?

Г р а ф. Убери свой пистолет. Не думаешь ли ты, что я буду с тобой драться?! Мне просто противно коснуться тебя… Я всегда опасался, что ты запачкаешь меня своей скотобойней.

Барон отступает, прислушивается; не опуская пистолета, быстро подходит к столику, нервно задувает свечу. Дальнейшие события освещаются лишь вспышками взрывов.

Б а р о н. С тобой я глупею. Нас могли тут смахнуть, так что оглянуться не успели б… Ну так как? Куда ты меня спрячешь?

Г р а ф (глухим тоном, с отчаянием). Уйди, хотя бы из-за моей жены…

Б а р о н. Чушь. Если б дело касалось только ее, ты бы и минуты не колебался.

Г р а ф. Я люблю ее.

Б а р о н. Ты никого не любишь, кроме себя. Ну, старина, счет времени идет на секунды. Не успеешь даже помолиться… (Предостерегающе.) Не пытайся сбежать, я выстрелю тебе в спину,