Училку нельзя! - Леонид Любский

очень солнечно и прозрачность женской сорочки сразу стала гораздо заметней, чем от люстры. Саша же засопел, как Миша в коридоре, и неотрывно смотрел точно в середину Регины Петровны.

Та перехватила взгляд и, к некоторому ужасу, увидела своё отражение в трюмо. И в отражении было заметно, что секретный тёмный треугольник смутно, но виден даже с расстояния почти трёх метров. А мальчики стоят в полутора метрах от неё. И смотрят! Смотрят туда и видят, и прекрасно понимают, что этот вид означает!

Она перевела взгляд от трюмо, боясь глянуть себе вниз, и посмотрела на мальчиков, намереваясь что-то уместное сказать, перед тем как уйти и накинуть на себя что-нибудь. Ой, а сзади у неё ведь тоже будет просвечивать, если повернуться спиной! Здесь же такое солнце…

Тут она ощутимо вздрогнула, заметив усиление юной заинтересованности и у Саши, которая теперь выглядела рельефнее Мишиной и особенно бросалась в глаза. Особый приборчик, что очень взрослых очертаний, явно чувствовал себя некомфортно в тесных брюках и рвался наружу. У Миши колбаска выпячивалась снизу вверх, у Саши – вбок, ужасно откровенно, раз так на виду. Да непристойно до ужаса, так точнее!

А в длину помянутые выпуклости выглядели примерно одинаково… Регина Петровна, опустив взгляд и чувствуя, как кровь приливает к лицу, в некоторой уже панике переводила, невольно, конечно, глаза с одной колбаски на другую. Как так вышло-то? Ужас просто! Женщина им просвечивает, они в ответ ей выпячивают…

Она тут стоит, лишь частично одетая, под тонкой тканью всё напоказ, а они ей показывают, что им захотелось женщину. Им же конкретно её захотелось, вот сейчас, максимально по-мужски, ишь, как сопят и разглядывают… Бедру снова стало щекотно – вытекание продолжилось. О боже, надо скорее уйти, скорее, без всяких уместных и неуместных слов, пока не поздно...

– У вас тут что-то мокрое, – вдруг сиплым голосом произнёс Миша, некультурно показывая пальцем на тонкую белую дорожку, дотянувшуюся из-под подола почти до самого колена.

Учительница отчаянно смутилась и покраснела. Она отвернулась и уже хотела было решительно направиться в ванную, наплевав, что тогда будут просвечивать ягодицы, очень, между прочим, круглые… Как вдруг этот самый Миша, очень рослый и крепкий, шагнул вперёд и обхватил женщину руками, прижав её собственные к туловищу.

И впился прямо в рот, сразу всовывая язык между губами. Он целовался не так, как муж. Хуже? Не очень понятно, но видно, что он и умеет, и очень хочет. И его выпяченность прижалась к её животу, и сразу стало понятно, какая она горячая…

– Какая вы горячая! – вдруг выдохнул Миша, оторвавшись от её губ и всем телом подталкивая женщину к дивану. Та попыталась вырваться, но дорогу ей перекрыл Саша, тоже протянувший к Регине Петровне свои руки. Вдвоём они очень скоро дотолкали сопротивлявшуюся женщину до постельного агрегата. Миша резко подал корпусом вперёд – и Регина опрокинулась спиной на атласное покрывало.

Падая, она протестующе вскрикнула, но не в полный голос, ведь в туалете сидел сын! И он не должен был стать свидетелем такой безобразной сцены. Выглядело это, конечно, именно безобразием: на диване лежит пунцовая женщина в полупрозрачной короткой ночнушке, прямо по ноге стекает нечто, оставленное мужчиной, пусть и совершенно законное нечто…

А перед лежащей дамой – торчат два крупных юнца с явной демонстрацией своей глубокой половой заинтересованности. И она ведь даже ноги не сомкнула с перепугу. Надо сомкнуть, защитить сокровище… Но Регина Петровна опоздала с защитными мерами.

А-а-а-х-х, он схватил её прямо там, негодяй, сунул руку и ухватил, сколько в горсти поместилось, – и у неё аж чавкнуло, настолько оказалось мокро. Ужас, почему же так мокро-то, а? Вот, Коленька, мастер, вот уж довёл… А это негодяй даже подол не задирал, просто сунул руку и сразу получил желаемое.

А Саша расположился с другой стороны и не особо умело приступил к поцелую, Миша явно лучше подготовлен. Да, менее умелому поцелую, но очень крепкому. Настолько, что сразу ощутилось – парень старается изо всех сил. По крайней мере, кричать теперь она точно не сможет.

…Этот Миша очень сильный, держит одной рукой её за плечо так, что почти и не пошевелиться, а другой рукой усиленно шурует, и там, где совсем нельзя! Она сжимает ноги, но эффект минимален, раз вся промежность в грубом плену. Её там тискают, тискают по-всякому, не то щекочут, не то просто массируют…

…Ох, а Саша не ограничился поцелуем, а, держа её за руку, начал шарить по груди, голой, разумеется. Чего там, только под кружево залезть, и получи! От этой грубоватой ласки она вдруг ощутила болезненную судорогу, но не столько в области груди, сколько там, где трудился Миша.

Может, ударить его ногой? Ой, а вдруг сейчас зайдёт Лёнчик и всё увидит?! Как Миша расстёгивает штаны, например. Да, войдёт и увидит весь пейзаж, который налицо, и совершенно ужасный. До полной непотребности, и небывалой!

Потому что нахал уже и расстегнул, и содержимое достал, а лицо-то какое вдохновенное! Дескать, уж обрадую, так обрадую, только держись! И расстегнул, и достал – всё одной рукой, а второй так у неё и шерудил, и довольно приятные ощущения доставлял, надавливая на всё самое чувствительное. И тем приносил неправильные ощущения, незаконные! Она не заметила, как глаза её закрылись…

Тем более что Саша, оставив заниматься грудью, очень, по его мнению, подходящей для самых внимательных исследований, начал тянуть её немецкий шёлк прямо на себя, открывая и ноги, и далее, и живот… До самой груди дотянул, а ведь мог и порвать, такими-то рывками. И она теперь фактически голая! А бесштанный Миша вдруг как навалился на неё всей тяжестью, на голое тело!

Какой же горячий и бросился целовать грудь, просто с яростью! И она чувствует всё, как её буквально вминают этим увесистым горячим весом, предельно мужским, очень голым. Терзая чрезвычайно чувствительную грудь, не считая остального, такого же чувствительного…

Этот Миша не ограничился поцелуями и массажем в укромнейших местах! Он ёрзать стал, прямо на ней! И с такими явными намерениями, что… Ой! Первый раз промахнулся, и в следующие разы тоже, но ведь рукой себе помогает, беззаконной рукой!

И на какой-то там раз точно влез туда, куда очень хотел, буквально провалился, в самую глубь, до упора. И как пошёл работать, как трактор, завёлся и пошёл!