Подарок для шейха. Жестокая сказка - Анастасия Сова

сейчас свободно. Я решил судьбу Надиры — завтра на рассвете ее увезут в Дом женщин в пустыне. Это место, где нет дворцовых интриг и роскоши. Только песок, стены и молитвы.

— Я не смогу, Амин… — удерживать в глазах слезы слишком сложно. Первая слеза быстро сказывается по щеке медленно, а следующие уже текут не переставая. — У меня не получится жить здесь.

Зачем я все это говорю — не знаю. Если бы у шейха было желание прислушиваться к моим словам, он отпустил бы меня с самого начала.

— Ты хочешь домой? — Амин приподнимает бровь.

— Я хочу дышать, — отвечаю ему. — Проснуться утром и не думать о том, с кем ты провел ночь. Не бояться, что еще какая-нибудь твоя жена решит от меня избавиться. Или о том, что наскучу тебе.

— Ты не сможешь мне наскучить никогда. Ты мне предначертана.

Я закрываю глаза.

Он не слышит. Не хочет услышать меня.

— Пожалуйста, уходи, Амин… — шепчу с закрытыми глазами. — Если ты ко мне хоть что-то чувствуешь, то дай мне побыть одной…

Не надеюсь, если честно, что он послушает. Но у меня больше ничего не осталось, кроме этой самой просьбы.

Пытаюсь отстраниться, и шейх позволяет мне это сделать.

Я чувствую холод, когда его горячее спортивное тело перестает быть так близко ко мне.

— Хорошо, — слышится следом.

Амин смотрит на меня своими темными, уставшими глазами.

— Спасибо, — говорю я.

А потом мне остается только одно — смотреть вслед его удаляющейся из моей комнаты фигуры.

Амин правда не появляется у меня больше.

Ночью я почти не сплю. Лишь изредка проваливаюсь в сон, но он оказывается беспокойным, и я быстро просыпаюсь, чтобы снова углубиться в свои неприятные думы.

Только утром ко мне приходит Марьям. Вид у нее строгий. Она смотрит на меня то ли с тревогой, то ли с сожалением. И я понимаю, что что-то случилось.

— Повелитель велел передать тебе, — Марьям протягивает мне записку. — Прочти.

Глава 43

Аня

Самолет дрожит, как живая коробка в небе.

Очень дорогой самолет. Личное воздушное судно Шейха Амина ибн Заид аль-Халиди.

Здесь тоже все пропитано роскошью и богатством. Но это уже стало привычным для меня. Ничто не удивляет.

Я сижу у иллюминатора, смотрю на крыло и оранжевые огни на нем. За стеклом — только черное небо и редкие звезды. В воздухе пахнет пластиком, кофе и чужими духами.

Я лечу домой.

Эта мысль должна бы согревать. Никаких больше дворцов. Никаких гаремов. Никаких криков на площади и шепота за спиной. Только моя страна, мой язык, шум метро вместо пророчеств старух.

Но внутри все сжато в тугой узел.

Я прижимаю лоб к холодному пластику иллюминатора. В голове снова и снова крутится вчерашний вечер.

Мы стояли в моей комнате. Я говорила то, что чувствую:

— Я не смогу… жить здесь, зная, что у тебя есть другие жены, наложницы. Что я всегда буду «одной из».

А потом Амин ушел.

Я думала — все. Разговор окончен. Ничего не изменить. Амин — правитель целого государства со своими правилами и порядками, и он никогда не приемлет мной жизни, другого уклада. Если кому-то и придется мириться с несправедливостью и испытывать боль, то только мне.

А потом пришла Марьям. Протянула мне послание. Оно было написано им собственноручно.

Я разворачиваю записку и сейчас, в самолете. В десятый раз за последние часы. Бумага уже помялась по краям. Зачем сохранила ее — сама не знаю.

Амин написал, что отпускает меня. Что уже вечером меня будет ждать его личный самолет, чтобы доставить в Россию.

«А.» — так он подписал записку.

Я провожу пальцем по этой последней букве. Маленькая точка после нее ставит жирную точку и в моей прошлой жизни.

Свободна.

И хочется рыдать, потому что в глубине души я не хочу этой свободы без него.

Меня рвет на части. Одна половина шепчет: «Беги. Пока можешь. Пока не забыла, кто ты есть». Другая шепчет его голосом: «Я больше не держу тебя. Но я останусь внутри тебя. Всегда».

В горле снова встает ком. Я задираю голову, моргаю, чтобы не расплакаться при персонале. Не хочу, чтобы кто-то видел мои слезы.

Я лечу домой.

И оставляю за спиной мужчину, которого, кажется, впервые в жизни полюбила. За что, и как так случилось — понять не могу. Но факт остается фактом.

Россия встречает меня сыростью и серым снегом. Дома кажутся низкими после дворца, маршрутки — громкими, люди — грубыми и… нормальными.

Папа встречает меня на вокзале, мнет кепку в руках, стараясь не смотреть в глаза.

Я знаю, что он не понимает, через что я прошла, да и знать не хочет до конца. Но когда он, не поднимая головы, шепчет: «Прости, доча», — мне приходится отвернуться, чтобы он не увидел, как дергается подбородок.

Мы говорим о долгах вскользь. Оказывается, «кто-то» действительно все закрыл. Папа теперь свободен, и наша семья ничего не должна. Главное, чтобы отец не вляпался в очередную авантюру, которая будет стоить нам всем спокойной жизни.

И вот проходит месяц. Целый длинный месяц с тех пор, как я вернулась домой.

Я снимаю маленькую квартиру недалеко от университета, в котором училась. Там пахнет кошками соседки и жареной картошкой. И я привыкла. Ночью слышно, как за стеной ругаются и мирятся.

Я решаю заняться тем, на что училась, и нахожу работу в частной языковой школе. Днем объясняю детям разницу между present perfect и past simple, вечером проверяю тетради, пью дешевый чай на кухне.

А ночью мне часто снится песок.

Не как кошмар, а как фон.

Я стою в пустыне, а Амин идет ко мне, как тогда, в буре. Я просыпаюсь с ощущением его руки на своей талии. Тянусь к телефону, чтобы написать, и вспоминаю: у меня нет его номера. Только адрес посольства и имя, которое знает весь мир.

Я саму себя убеждаю, что это к лучшему.

Я стараюсь не читать новости о нем. Но иногда открываю сайт, вижу заголовки про «усмиренный бунт» и «жесткого, но справедливого правителя» — и сердце начинает биться чаще. Я быстро закрываю вкладку.

Жизнь складывается. По крайней мере, так кажется со стороны. Я учу детей говорить: «My name is…», а сама каждый день заново пытаюсь ответить на вопрос: «Кто я теперь?»

Вечерами, возвращаясь домой по заледенелому тротуару, я иногда ловлю себя на том, что ищу взглядом дорогие черные машины у подъезда. Потом усмехаюсь: ну да, конечно. Шейхи