Подарок для шейха. Жестокая сказка - Анастасия Сова

В один такой вечер я иду с работы. На плечах — сумка с учебниками, в руках — пакет с продуктами из супермаркета. Снег скрипит под ботинками. Дышать холодно, но приятно.

Я сворачиваю во двор. Фонари желтые, тусклые. У моего подъезда стоит черная машина. Новая. Дорогая. В этом районе таких не бывает.

Сердце на секунду пропускает удар.

«Случайность, — говорю себе. — Это может быть кто угодно: такси, гость к соседям».

Я опускаю взгляд и ускоряю шаг. Пакет неприятно бьется о колено. Я почти достигаю машины, когда слышу:

— Анна.

Одно слово. Мое имя. Со знакомым акцентом.

Я замираю.

Секунду стою, глядя на свои ботинки, потом медленно поднимаю голову.

Амин выходит из тени.

Темное пальто, шарф, перчатки в руке. Лицо чуть бледнее, чем я помню, под глазами — следы бессонных ночей. Но это он. Тот самый взгляд, от которого у меня перехватывает дыхание.

— Привет, — говорит он тихо.

Я вдруг понимаю, что если сейчас моргну, он исчезнет. Как сон.

— Ты… — голос срывается. Я сглатываю. — Ты что здесь делаешь?

Он смотрит вокруг — на старенькие стены, на кривые ступеньки подъезда, на машину с помятыми дверями. Какой урод давно кинул ее здесь и не забирает.

— Ищу одну женщину, — отвечает Амин. — Она сбежала из моего дворца, а потом месяц жила так, как будто меня никогда не существовало.

Я нервно смеюсь. По щеке стекает холодная дорожка — то ли снег, то ли слеза, я не разбираю.

— Откуда ты… — начинаю.

— Для меня нет невозможного, Аня.

— Ты не должен был приезжать, — шепчу. — Ты же… у тебя там страна. Дворец. Жены…

Я сама себя режу этим словом.

Он делает шаг ко мне. Снег хрустит под его ботинком. Теперь между нами — только сумка с учебниками и пакет с моими продуктами.

— Жен больше нет, — говорит он.

Я моргаю.

— Что?

— Гарема больше нет, — повторяет. — Я ликвидировал его, Аня. Официально. Женщины свободны. У каждой есть выбор, куда пойти дальше. Я расплатился с ними сполна, выслушал крики стариков, вытерпел споры советников.

Он усмехается безрадостно:

— Если честно, было проще подавить еще один бунт, чем отменить то, что для многих — святыня. Но я сделал это.

Слова падают на меня медленно, как снег.

— Зачем? — звучит глупо. Но иначе не выходит.

Он смотрит прямо, не моргая.

— Потому что понял: я не смогу снова тебя увидеть и сказать «останься», пока за моей спиной стоят другие женщины, которые принадлежат мне по традиции, — отвечает. В горле встает ком.

— Ты… — я ищу слова.

— Я думал, что привыкну. Что вернусь к своим делам, к советам, к бумагам. Но каждый день, в каждом пустом кресле, в каждом шаге по дворцу я видел тебя.

Он делает паузу, голос становится совсем хриплым:

— Я разрушил все, что мог стоять между нами, кроме одного. Твоего решения. Ты… вернешься ко мне?

В этот момент мои руки сами разжимаются. Пакет с продуктами и сумка с учебниками падают на снег.

Я делаю шаг навстречу и, как тогда, в дворце, кладу ладонь на его грудь. Чувствую, как под пальцами бешено колотится сердце.

— Да… — мой голос слишком тихий от волнения.

Эмоции зашкаливают, и я сомневаюсь, что смогу справиться с ними.

— Я… — хочу добавить еще что-нибудь, но вместо этого из глаз начинают сильнее течь слезы.

Амин прижимает меня к себе.

ЭПИЛОГ

Аня

Иногда мне кажется, что все это случилось с кем-то другим.

Отель и долг отца. Жар пустыни и песок на зубах. Гарем, в котором меня считали чужим проклятием. Вечный Источник, толпа, крики. И мужчина в темном пальто у подъезда, который просто сказал: «Я не могу без тебя».

Сейчас я сижу на террасе дворца, под тенью виноградных лоз, и глажу ладонью округлившийся живот. Малыш слегка толкается изнутри, как будто напоминает: я здесь, мама, не забывай.

Ветра с пустыни доносит сухое тепло, но здесь, в саду, прохладно от воды и камня.

Я улыбаюсь сама себе: незаконнорожденный шейх и бывшая девчонка-должница, что жила в подсобке, ждут наследника, будущего правителя этой страны.

Дворец без гарема кажется другим местом. Воздух стал легче. Нет тяжелого запаха чужой ревности, нет шепотов из-за ширм, нет ощущения, что за каждым поворотом коридора — тебя поджидает опасность.

Женщины здесь по-прежнему есть, здесь вообще полно народу, но теперь это не «наложницы», а помощницы, управляющие, садовницы.

А я больше не чувствую себя вещью. Я чувствую себя… дома.

Наша свадьба до сих пор стоит у меня перед глазами, как сон. До сих пор не могу свыкнуться с мыслью, что вышла за Амина замуж.

Белое платье, тяжелое и невесомое одновременно. Тонкая вышивка, повторяющая узор на его традиционном белом наряде. Золотой свет фонарей, музыка — смесь моей и его культуры: наши медленные мелодии вплетались в их восточные ритмы.

Лица людей. Кому-то было любопытно, кто-то искренне радовался, кто-то смотрел настороженно. Но когда Амин, при всех, взял меня за руку, он сказал, что отныне признает только одну жену…

Папа сидел в первом ряду, в нелепом костюме, который купил специально. Он украдкой вытирал глаза и прятал платок, думая, что никто не заметит. Потом шепнул мне по-русски:

— Я не заслужил такого зятя. И такую дочь.

Марьям все это время была рядом со мной, как мама и строгая тетя в одном лице.

Она очень обрадовалась, когда я вернулась, хотя и старалась этого не показывать. У нее блестели глаза, но она, как всегда, держала осанку.

Марьям осталась во дворце. Теперь она не управляющая гаремом, а женщина, на которой держится весь этот дом. Марьям следит за прислугой, за кухней, за тем, чтобы у меня были свежие фрукты, удобные подушки и тишина, когда я устаю.

— Ты носишь в себе будущее страны, — ворчит обычно она, поправляя на мне плед. — Я хочу нянчить этого мальчика, слышишь?

Она первая приложила ладонь к моему животу и захохотала, когда почувствовала легкий толчок.

Ночами дворец особенно красив. Тишина, мягкий свет в нишах, звезды над внутренним садом.

Иногда я просыпаюсь от того, что Амин тихо заходит в комнату, стараясь не разбудить.

Сегодня одна из таких ночей.

Я лежу на боку, прислушиваюсь к звуку его шагов. Сердце ускоряется — смешно, как будто мы только знакомимся. Он останавливается у кровати, на секунду просто смотрит, я чувствую это кожей.

— Не спишь, — шепчет.

— Уже нет, — улыбаюсь, переворачиваясь к нему.

Он садится на край, ладонью осторожно касается моего живота. Этот