Тьма египетская - Лана Ланитова

вспоминал о том морозном дне, когда приказал Игнату отсечь ей язык на глазах у всех крепостных его деревни, и о том, как бедная Лушка дрожала на морозном ветру в тонкой и прозрачной рубашке. О том, как она даже обмочилась от страха. И о том, как он отдал ее в казармы, на потеху солдатам. Воспоминания вызывали дрожь и заставляли болезненно ныть сердце.

«Как же я гадок! – кручинился он. – Каким я был мерзавцем. Сам же растлил несчастную бабенку, и сам же загубил. Какое мне может быть прощение? Какие к чёрту конфеты и пряники? Да, я в ногах у нее должен валяться… Конфетками захотел откупиться, ирод окаянный».

Он даже сел с размаху на стул и швырнул новую шляпу в угол.

«Как я к ней пойду? Как в глаза ее голубые смотреть стану? То, что она напакостила мне с гриморией – это же детский лепет, по сравнению с моими злодеяниями. Век мне не оправдаться перед ней».

Он еще долго сидел на стуле. Услужливая память подкидывала ему всё новые и новые эпизоды его собственных злодеяний.

– Но, что поделать, – прошептал он. – Пусть сердиться, пусть казнит меня. Пусть посмеется от души. Но, делать-то что-то надо. Виктор приказал. Да, и сам я чувствую, что прощения у Лукерьи должен вымолить. Иначе, не жить мне спокойно. На душе такой сумрак от воспоминаний, что хоть в петлю лезь. Пойду, хоть конфеты ей отдам. И смоюсь от стыда.

Кстати, о конфетах! А где они, вдруг вспомнил он. Болван, кажется, я их оставил на крыльце. Поди, горгульи их давно слопали.

Он вышел на крыльцо. Горгулий поблизости не оказалось – наверное, они всё еще прятались. Зато, на перилах лежали два ровненьких свертка, обернутые не в пропахшую селедкой газету, а в добротную вощеную бумагу, испещренную оттисками цветов. Каждый сверток был перевязан большим газовым бантом.

Владимир принюхался к сверткам. К счастью, от них вовсе не пахло рыбой.

– А вот это вам grand merci от меня, – поблагодарил он невидимых распорядителей. – Тогда я пошел на встречу… со своей совестью.

* * *

Его «совесть» сидела на лавочке возле дома Горохова и, лузгая семечки, разговаривала с какой-то незнакомой женщиной крестьянской наружности. Сама же Лукерья была облачена в новомодное платье на корсете со множеством ажурных оборок и воланов. На голове красовалась соломенная шляпка с пучком искусственных фиалок. Владимир внезапно вспомнил о том, что точно такая же шляпка была когда-то у Глафиры. Вспомнил и невольно задохнулся от нахлынувших воспоминаний. Эта шляпка когда-то свалилась с хорошенькой головки Глафиры, когда он стиснул ее в объятиях в летнем шалаше.

Лукерья заметила приближение бывшего барина, но сделала вид, что не видит его. Владимир подошел ближе. Она продолжила разговаривать с соседкой, полностью игнорируя нашего героя. И только по нервному перебору ее коротких пальцев и напряженной шее он понял, что она не просто видит его, а усиленно изображает из себя полное равнодушие.

Владимир стоял и глупо топтался на месте. За несколько мгновений он успел еще пристальнее рассмотреть весь ее облик. Лукерья была намного моложе того возраста, в котором он видел ее в последний раз в яви. Теперь ей можно было дать не более двадцати. Она была свежа и полна телом. Спелые шарики грудей аппетитно торчали из привлекательного выреза. Через плечо была перекинута толстая светлая коса. Голубые глаза казались огромными и чистыми. Лукерья что-то рассказывала своей собеседнице и при этом нарочито смеялась, закидывая назад голову. То и дело её пальцы касались узкого корсета. Было видно, что ей непривычен этот светский наряд. Она пыжилась и чуточку потела.

«Зачем ты его надела? – с усмешкой подумал Владимир. – Оно на тебе, словно седло на корове. Тебе, милая, всегда шли свободные юбки и ситцевые блузки. А тут корсет этот узкий. Чай, давит и не дает дышать твоей вольной груди…»

А грудь у Лукерьи действительно выглядела роскошно.

– Здравствуй, Луша.

Она продолжала не замечать Владимира. А он всё стоял напротив и ждал, когда она обратит на него внимание.

Два свертка с гостинцами казались теперь ему лишними и совершенно нелепыми. От них вспотели руки. Недолго думая, он опустил их на траву, недалеко от лавочки, на которой сидела Лукерья.

– Луша, здравствуй, – охрипшим голосом повторил он и отер со лба пот.

– Что? – с небрежной улыбкой спросила она, сузив голубые глаза. – Вы что-то сказали?

– Я поздоровался с тобою, Луша.

Она вновь не ответила ему, а продолжила свой увлекательный разговор с чужой бабой. Ее соседка, наоборот, удивленно таращилась на красавца Владимира.

– Лукерья Ивановна, мы можем с вами поговорить?

– А о чём? – вдруг вскинулась Лушка.

Ее лицо покраснело. Пышная грудь от волнения тоже покрылась бутонами багровых пятен. Она встала и, подоткнув руки в боки, обратилась к своей собеседнице.

– Авдоть, а Авдоть, ты, верно, думаешь, что это за франт тут со мною разговаривает? Гляди-ка, я тебя могу с ним познакомить. Это ведь мой бывший барин – Махнев Владимир Иванович! Знакомься. Но только будь с ним, пожалуйста, без политесов. Все политесы были там, в другой жизни. А тут он точно такой же грешничек, как и мы с тобой. Только его грехи супротив наших – во стократ тяжелее будут. Словно пудовые гири евонные грехи, а наши лишь на фунт орехов.

– Зачем же ты так, Луша? – обескуражено пробормотал Владимир и, развернувшись, медленно поплелся восвояси.

Не сделал он и трех шагов, как Лушка нагнала его и сунула ему в руки свертки с подарками.

– Вы забыли…

– Это я тебе купил, Луша, – тихо сказал он.

– Мне?! Мне ничего от вас не надобно. Я даже снега зимой у вас не возьму.

– Обожди, – он ухватил ее за пухлую ладошку. – Ну, ты можешь не сердиться и не кричать? Давай сходим куда-нибудь, посидим? А? Нам поговорить надо.

– Эвона, как ты запел, Владимир Иванович! – рассмеялась она. – Посидеть со мной?

– Да…

– А не противно тебе, барину, с солдатской подстилкой в ресторации-то сидеть? Через меня же тогда не меньше полка солдат прошло.

Владимир и сам не заметил, как на глаза набежали слезы. Он схватился за голову.

– Луша, милая, прости меня, негодяя. Прости… Я знаю, что виноват перед тобой.

– Простить тебя? Да, ни за что! Я только и мечтала хоть где-то на земле добраться до тебя и отомстить. Голыми руками задушить тебя хотела. Но, видишь, как оно случилось? Не вышло на земле. Я когда вернулась в Махнево, вся хворая, то мне сообщили, что тебя, окаянного, уже