Тьма египетская - Лана Ланитова

– Я не вижу тебя, но я знаю, что ты здесь. Ты рядом. Ты не оставил меня. Володя… Моя любовь…

Она нежно улыбалась сквозь слезы.

– Как я могу оставить тебя?

И он положил голову на ее колени. Она будто почувствовала это. Ее рука нежно коснулась его волос.

* * *

Он не ощутил полета назад, в царство Виктора. Все произошло иначе. Он словно бы растворился, распался на атомы и перестал существовать в мире яви, в ярком световом дне. Он исчез. И несколько мгновений его не было нигде. Не было в мире. Не было в сути…

А после он очнулся. Очнулся у себя на кровати. Его лицо было омыто слезами, словно струями летнего дождя.

«Что это было? Может, просто сон? Или я летал к ней?»

Он долго лежал, сиротливо глядя в потолок. Потом сел и поднес ладони к лицу. Они пахли ею…

«Я все же был там…»

Ему не хотелось ни о чем думать. Он желал просто исчезнуть. Навсегда. Он вдруг почувствовал, как безумно устал.

– Я ничего не хочу… – прошептал он. – Пустота.

Он сам не заметил, как вновь заснул. Но этот сон уже был без сновидений.

* * *

Когда он проснулся, то за окном стоял все тот же унылый серый день. Он долго не мог подняться, а когда сделал это, то сел на кровати и обхватил руками голову.

«Мне никогда уже не стать ее мужем. И наши дети никогда уже не родятся. Все бессмысленно теперь для меня. Одно обстоятельство лишь греет мое ледяное сердце – она до сих пор любит меня…»

Он долго еще сидел на одном месте и пытался отключить свои мысли от той семейной идиллии, которую он увидел в яви. Он тяжело вздохнул.

«Иногда мне кажется, что если есть любовь, то она будет жить всегда. Пусть в других мирах или измерениях – но она не может навсегда умереть. И хоть Виктор меня стращает тем, что нам не дано быть вместе с Глашей, я все же не верю ему. Моё собственное сердце говорит мне о другом. Пусть пройдет тысяча лет, но в каком-то из миров я все-таки узнаю ее. И тогда уже не отдам никому. Ни одному человеку. Тогда уже она будет моя…»

Он встал и подошел к трюмо. Вначале зеркало отобразило ее привычный образ. Но он не остался статичным. По седой поверхности пробежала знакомая волна, отражение дрогнуло, и пред глазами Владимира предстала весьма интересная картина. Он увидел самого себя, сидящим в огромной бочке, полной отборной сельди, а двое сатиров стояли рядом и щедрыми пригоршнями сыпали на его голову обычную соль. Она попадала ему в глаза, нос и уши. И только немного соли попадало на лоснящуюся в рассоле рыбу.

– Тьфу, нашел, чем удивить, шут гороховый! – презрительно хмыкнул Владимир. – Если бы не подарки для сумасбродной Лушки, я бы никогда не оказался в этой гнусной лавчонке. Убирай всю эту галиматью. Смотреть тошно. Эка невидаль! Сатиры с селедкой!

Как ни странно зеркало дрогнуло и сделалось красным. А после Владимиру показалось, что оно тихо вздохнуло. Изображение вдруг стало похожим на графический оттиск. А после и вовсе пожелтело, словно старая газета. А далее произошло вот что: нечто невидимое, похожее на руку, скомкало то, что еще недавно было картинкой. На зеркальном экране появилась мусорная корзина, в которую и полетал смятый комок бумаги с еще недавним, довольно живым изображением. А зеркало вновь стало обычным.

– То-то же… Стыдно вам, батенька, опускаться до такого примитива…

* * *

Он проследовал в уборную. Распахнул шкаф. Внимательный взор коснулся галереи из новеньких костюмов и фраков. К счастью, эта коллекция все время весьма щедро пополнялась все более роскошными новинками. Внизу лежали коробки с модной и удобной обувью.

– Ну, фрак я к Лукерье Потаповой надевать не стану. Слишком много чести. А выберу-ка я себе лучше еще один английский сюртук.

Взгляд задержался на двубортном костюме песочного оттенка. К нему, зацепившись за плечики, прилагалась великолепная темно шоколадная муаровая жилетка. А белоснежную сорочку с шелковым фуляром он взял на соседней полке. Напевая мелодию Штрауса, он с наслаждением облачился в новенький наряд. А после посмотрел на себя в зеркало и остался вполне доволен. Его образ сейчас напоминал образы юных повес, фланирующих в легкой пролетке – от одного светского раута к другому. Русых кудрей коснулся черепаховый гребень. Махнев сощурил глаза и улыбнулся:

– Настоящую красоту не испортить даже купанием в селёдочной бочке.

Он прихватил с собою трость с серебряным набалдашником и надел на голову темную и чертовски элегантную шляпу с широкими полями. Откуда-то, сам собой, в маленьком кармане пиджака нарисовался тяжеленький кругляш золотого брегета на цепочке.

Увидев эту приятную, но весьма престижную безделицу, Владимир лишь удовлетворенно хмыкнул.

– А что, я сейчас настолько хорош, что в таком виде могу очаровать не только свою бывшую крепостную, но и кого-то из дам высшего света. Господи, что я несу? С какой легкостью именно дамы высшего света падали в мои объятия. Я порою тратил больше усилий на соблазнение какой-нибудь супруги приказчика или сельского кузнеца, нежели на соблазнение первых леди модных салонов. Их лоск и неприступность – вещи весьма зыбкие. Только дунь и рассыпались. Ах, какие же неприступные «крепости» я брал лишь за одни сутки. Какие «бастионы» сдавались на милость победителя.

Он рассмеялся и тряхнул кудрями.

Как бы там ни было, ему хотелось произвести на Лушку весьма яркое впечатление. Он помнил о том, что долгое время она обожала своего барина и смотрела на него глазами, полными нешуточного восхищения.

– А, пожалуй, она меня все-таки любила. Я ее не звал никогда, она сама ко мне бежала. Вечно околачивалась возле бани. Вечно просилась ко мне. А уж если позволялось ей, то ласкалась ко мне так жарко, как мало кто умел.

При воспоминаниях о том, как отдавалась ему Лушка, Владимира даже охватило знакомое желание.

«Виктор твердил мне о подарках, – рассуждал Владимир. – Дескать, я должен задобрить упрямую Лушку. Конфет, пряников и платков ей надарить. А мне мое сердце подсказывает, что простит меня эта прорва только после того, как я хорошенечко ей вдую…»

Всё так. Но он не хотел себе признаться в том, что до сих пор сильно робел перед свиданием с Лукерьей. Он