Тьма египетская - Лана Ланитова

Он поднялся по ступенькам и сбросил грязные свертки прямо на крыльце. А сам прошагал в дом. Ему понадобилось более часа, чтобы отмыть от себя тошнотворный запах сельди. А новую пару из английского сукна, батистовую сорочку, фуляр, цилиндр и щегольские оксфорды пришлось выкинуть в мусорную корзину.

После ванной он почувствовал усталость и прилег, чтобы отдохнуть. Он даже чуточку задремал и совсем неожиданно увидел во сне Глашу.

В этом сне у нее уже было двое детей. Двое прекрасных карапузов.

«Когда она успела? – рассеянно думал он. – Верно, это только сон».

Как только он подумал об этом, так струи сладкого Морфея подхватили его и понесли совсем в иное измерение. Он вновь, словно шар, надутый гелием, стремительно полетел ввысь. Мимо мелькали темные своды неведомых подземелий. Он слышал шум подводных рек и шорох летучих мышей. Рушились скалы, дул холодный ветер. А после яркий свет летного дня ослепил его так, что он с трудом открыл глаза.

Он сидел прямо на траве. Под невысокой яблонькой. Это был белый налив. Тонкие ветки клонились к земле под тяжестью спелых плодов. Владимир с наслаждением вдохнул до боли знакомый аромат, и в нежности закрыл глаза. А когда открыл их, то в легкой дымке знойного дня он увидел, что по лужайке шагает Глафира. Она шла от дома прямо к нему. Но не видела его.

– Мама! Ма-ма! – раздался пронзительный детский крик.

И на лужайку выбежали малыши. Это были двое мальчиков. Одному, казалось, было около пяти, другому – годика три. Владимир присмотрелся к их лицам. Они были чудо как хороши. У старшего в руках был красный мячик, а младший пытался забрать его себе. Младший карапуз хныкал и канючил, требуя свое, а старший уворачивался со смехом и бежал к матери.

– Ма-ма! – истошно кричал маленький.

Глаша повернулась к ним и с улыбкой погрозила тонким пальцем. А после она приблизилась к детям и ласково обняла обоих. Поворот её головы, мягкий взгляд синих глаз, из которых струился такой поток доброты и материнского тепла, что Владимир замер. Он глядел на них во все глаза, и молча шевелил губами, повторяя про себя одно и тоже слово: МА-МА.

А по его щекам струились горячие слезы.

«Господи, она их мама… Что может быть лучше? Господи, ну почему? Почему ты не дал мне такого счастья? Быть самому отцом и мужем этой женщины? Господи, за что ты не вразумил меня? Зачем я жил иначе? Господи… Помоги мне… Я не хотел».

Он уронил голову на руки и затрясся от невидимых миру рыданий. Но в этот момент его никто не слышал.

Глаша шла с улыбкой по направлению к яблоням и не видела ни его самого, ни его страданий. И солнечные зайчики играли в ее растрепавшихся на ветру прядях. Она казалась ему еще красивее, мягче и милее, чем прежде.

«Ну, почему, Господи? Почему я уродился таким, что всё вот это, что я сейчас вижу, казалось мне скучным, глупым и пустым? Ну, почему? Я ведь твой сын. Почему ты не подсказал? Ты учишь меня сейчас, когда я всё потерял? Когда ничего невозможно вернуть? Когда всё кончено… Ты очень жесток, отче…»

Возле яблонь стояла деревянная скамейка. Глафира подошла и присела. Владимир стоял у нее за спиной. Он наклонился к ее голове и вдыхал аромат русых волос.

– Глашенька, девочка моя. Любимая моя. Ты – мама. Я знаю, что ты – самая лучшая в мире мама. Я хотел бы быть твоим мужем, отцом и сыном. Я хотел бы быть всем для тебя. И каждым из них. Но я никто, и я так далеко.

Она не видела его, но продолжала нежно и задумчиво улыбаться, глядя куда-то вдаль.

Раздались тихие шаги. С другой стороны сада к ним приближался ее муж. Владимир заметил, что он возмужал и раздался в плечах. Он был чертовски хорош собой и элегантен. Он подошел к Глафире и присел рядом. А после обнял ее и нежно поцеловал. Они сидели обнявшись какое-то время, глядя на играющих на лужайке детей. Их головы были совсем близко. Его волосы касались ее волос. А после он наклонился и опустил свою голову к ней на колени. И Владимир видел, как Глаща целовала мужа в глаза и гладила по русой макушке. Через минуту к ним с хохотом и визгом подбежали малыши. Глашин муж снова выпрямился и тоже рассмеялся. Он ловко подхватил младшего и усадил его к себе на колени. Второй, сильной рукой, он притянул к себе и старшего.

Владимиру казалось, что он замёрз. Замёрз настолько, что окаменело внутри его сердце. Он всё стоял и смотрел на Глашино семейство во все глаза, ловя каждую деталь, каждое движение их рук, живую мимику их счастливых лиц. Он стоял и продолжал внутренне холодеть от своего бесконечного горя, от той боли, что шла из сердца.

– Господи, почему не я? За что, Господи?

Он повернулся и стал удаляться от этого летного дня, от яблонь, от сини земного неба, от зелени луга. От той, которую он любил и помнил. Он сам не заметил, как его несло и несло в неведомые дали. Он даже не понял, куда он теперь летел. Но в одном из мгновений он вдруг услышал собственное имя. Его произносила она. Он тут же вернулся назад.

В саду уже не было ее мужа. Он ушел и увел с собою детей. Глафира сидела на лавочке с закрытыми глазами, подставив лицо солнечным лучам. И вдруг ее глаза распахнулись. Зрачки потемнели, а по щекам хлынули слезы.

– Господи, прости меня, грешную! Господи, за что мне всё это? Ну, за что? Ну, почему? Ведь у меня всё хорошо. Сережа меня любит. Я тоже люблю его. Наверное… Да, люблю. Но, почему я все время думаю о Володе? Он давно умер… Его нет на этой земле. Но, боже, дай же мне силы его забыть! – горячо шептала она и смахивала пальцами крупные слезы.

– Глашенька… Любовь моя! – он задохнулся.

– Господи, почему все сложилось иначе? Я должна была быть женой Володи. Я любила его так, как нельзя любить смертного. Ну, почему? Почему я все время думаю о нём? Господи, избавь меня от него! Помоги мне, господи! Я хочу забыть его и не могу.

– Не надо, Глашенька, – прошептал он. – Не забывай меня. Умоляю. Я там только и живу тем, что ты помнишь обо мне.

Он подошел к ней.