Тьма египетская - Лана Ланитова

ресниц. Незабвенная Лизонька! – Кюхлер протяжно вздохнул. – Я вообще, знаете ли, не люблю простолюдинок и крестьянок. Я в женщинах уважаю лишь тонкую породу и знатное происхождение. А когда я увидел княжну на Новодевичьем некрополе, то сразу в нее влюбился без памяти. Да, Herr Булкин помешал мне в моей любви.

– Неужто всё так серьезно?

– Поверьте, это так, – лицо Кюхлера сделалось злым. – Как только я впервые увидел этого господина на пороге моего дома, я сразу же почувствовал, что этот купчишка принесет мне одно горе.

– Полно вам, Генрих Францевич. Речь ведь шла только о трупе! – Владимир запнулся. – То есть я хотел сказать, что душа этой красавицы находится не здесь. А совсем в других местах. И, стало быть, она не сможет вам подарить ни одной своей эмоции. Ни одного слова или улыбки. Не говоря уже о том, чтобы напрямую высказать свое неблаговоление к вам. На Новодевичьем хранилась лишь ее весьма привлекательная, но, увы, весьма тленная форма. Не более. И не мне вам напоминать о том, что ныне мы находимся в разных мерностях с этой юной нимфой.

– И что с того? Вам не понять моей печали, – тяжко вздохнул Кюхлер. – Вы даже представить не можете, какую ненависть я испытал к Макару, когда узнал об его подлом поступке. Когда узнал, как этот шельмец меня жестоко обманул.

– Ну, вы уж простите его.

– Не могу-с. Я презираю этого сельского нувориша. И самое ужасное, что этот рязанский невежда повадился ко мне в гости ходить. Печально и то, что каждый его приход внезапен.

– Так вы бы его не пускали в дом.

– Ха, я тоже наивно полагал, что именно так и стану поступать. Но этот пройдоха не стучится в мои ворота.

– А что же он делает?

– Он перелазит через мой забор также ловко, словно рогатый сатир. А после без спросу вламывается в мой дом. Он всякий раз стремиться войти в мою прозекторскую и помешать исследовательской работе. За это время он украл у меня трёх мертвых русалок.

– Зачем? – еле сдерживая смех, спросил Владимир.

– Зачем? – маленькие глазки Кюхлера покраснели и наполнились слезами. – Он их хоронит в лесу, возле лавандового поля. На три метра, подлец, роет ямы! Трех, прекрасных и откормленных русалок. Я их еле выписал для опытов у канцелярии Виктора.

– Идиот… – Владимир хохотал, согнувшись пополам.

– Вам смешно, а мне не до смеха. Он и три женских трупа у меня отобрал и захоронил на Волковом кладбище. Не аристократок. Но весьма себе недурственных внешне особ. Мещанского роду звания. А кто его просил? Я старый человек. Мне так тяжело копать…

– Когда же он успел?

– О, вы порядком отсутствовали.

– Вот как? А сколько же меня не было? – внезапно напрягся Владимир, перестав смеяться.

– Может год. Я не могу сказать точно, ибо сам весь был в трудах. Я писал новую исследовательскую статью по анатомии водяных амфибий.

– Вот даже как… А где же я столько был?

– Это вы лучше у патрона своего спросите, куда он с вами летал.

– Странно…

– Мне тоже, поверьте, странно, – всё более раздражаясь, ворчал Кюхлер. – При жизни мне часто приходилось терпеть неуважение начальства, подлость и обманы сослуживцев, гадкие наветы лживых соседей. И прочие несправедливости. Душа надеялась лишь на то, что есть места, где ученого человека может ждать справедливость и уважение. Ждать награда за кропотливый труд. И что же? В результате я оказываюсь здесь. И повторяется всё прежнее: меня и здесь никто не уважает и не любит. Не считается с моими учеными изысканиями.

– Полно вам, Генрих Францевич. Что-то вы разошлись не на шутку в своей меланхолии.

– Да, как же мне быть спокойным, если я… – немец всхлипнул. – Если я… вот это вот всё самолично…! Праведными трудами!

Он вскочил из-за стола и побежал в соседнюю комнату. Оттуда послышался шорох, и падение тяжелых предметов. А после Кюхлер вернулся обратно, неся в руках солидную стопку прозекторских журналов в самодельном тканном переплете.

– Вот, глядите, молодой человек. Я принес вам только часть своих исследовательских рукописей. Я ведь не только анатом. Я и аптекарь, и медик, и хирург, наконец.

– Я все понимаю, Генрих Францевич, – Владимир кивал головою. – Я понимаю важность вашего вклада в науку. И это всё, – Махнев показал рукой на стопку рукописей, – еще раз говорит о том, сколько труда в них вложено.

– Вот именно! – перебил его Кюхлер. – Кропотливого труда. Когда я кусочек за кусочком, собственным ланцетом вскрыл столько биологических препаратов, столько форм.

– Угу, трупов… – эхом отозвался Владимир.

– Да! – взвизгнул Кюхлер. – Пусть так. А как иначе? И кто же мне за это сказал здесь спасибо? Кто?! Одни трудятся в поте лица, не имея взамен даже скупой похвалы. А другие только жизнь прожигают в празднестве. А их за это еще и в Египты всякие возят.

– Генрих Францевич, я, видимо, не вовремя к вам пришел. Разрешите откланяться? – сухо произнес Владимир.

Кюхлер смотрел на него мокрыми от слез глазами. Постепенно гнев этого тщедушного и несчастного человека сошел на нет. Свирепый взгляд маленьких глазок вновь сделался испуганным и печальным.

– Простите, Владимир Иванович. Quod licet Jovi, non licet bovi[25], как говаривал мой соотечественник, поэт и прозаик Йозеф Карл Бенедикт фон Эйхендорф. А до него и сам Тереций. И, увы, это так. Мне не дозволенно быть фаворитом у власть имущих. У них свои любимчики.

– Генрих Францевич, ваши сентенции звучат слишком трагично и пафосно. И поверьте, они далеки от истины. Я прохожу здесь те же уроки, что и прочие. А временами они даже более суровы, чем у других.

– Да, да… Это лишь нервы. Ради бога, извините меня. Что-то я совсем расклеился. Я вовсе не хотел вас обидеть. Это всё Макар – прохиндей и неуч, меня теперь изводит. Вы бы поговорили с ним, чтобы он отстал от меня. Нет сил, терпеть его хулиганские выходки. Ранее я здесь страдал только от происков сатиров. А теперь вот еще и этот бузотер свалился на мою голову. Честно сказать, я даже жалобы на него в канцелярию, к Овидию писал.

– И что?

– А ничего-с. Овидий докладывал Виктору, но тот только посмеялся надо мной и сказал, что поделом, мол, мне. И что любому новому страданию своих подопечных он несказанно рад. Вот так-то. И что он ни городовой и не полицейский, чтобы ограждать одних своих учеников от произвола других. Разбирайтесь, мол, сами. Как в тюрьме, честное слово.

Кюхлер всхлипнул еще раз и трубно высморкался в большой клетчатый платок.

– Кстати, господин