Тьма египетская - Лана Ланитова

– Господин желает только завтрак?

– Да, только завтрак. Обедать я, возможно, приду чуть позже.

– На завтрак у нас есть свежайшие яйца пашот, сливки, вологодское масло. Французские круассаны, свежий багет, булочки бриошь с шоколадом. Есть эклеры. Есть пирожки с разными начинками. Есть корзиночки с фруктами. Есть макарон из безе. Есть слойки с кремом, есть птифуры с шоколадом. Есть…

– Остановись. Мне бы что-то мужское. Яйца простые есть? Не «пашоты» никакие.

– Да, несомненно.

– Вот, сделай мне яичницу из трех яиц с беконом и сыром. Дай помидор свежих. Булок несладких с маслом и икрой. И кофе. Все понял?

– Слушаюсь. Сей момент.

Не прошло и пяти минут, как расторопный лакей принес Владимиру его завтрак. Все продукты были и вправду свежими и необыкновенно вкусными. А от кофе шел головокружительный аромат.

– Обожди минуту, – вдруг вспомнил он. – Принеси мне сто грамм хорошего коньяка.

Когда Владимир утолил первый голод, он налил себе коньяку и обильно намазал срез мягкой булки толстым слоем черной икры.

– Эх, как же здесь хорошо! – не удержался он и рассмеялся.

Боковым зрением он уловил, как к фортепьяно подошла высокая женщина в темном платье. Он плохо видел ее лицо. Оно казалось ему таким же расплывчатым, каким были лица прочих гостей. Но, к счастью, он отчетливо слышал все звуки. Женщина запела приятным сопрано какую-то итальянскую арию. И пела она так хорошо и чисто, что Владимир заслушался.

– Да, господа. У вас тут так замечательно, что я непременно и отобедаю в вашей ресторации. И даже отужинаю. И не раз! Милое местечко. И так близко от моего дома, – ерничал он. – Собственно, вообще в моем доме. Наверное, я стану вашим завсегдатаем.

Как только он поднялся из-за стола, легкий вихрь снес весь мираж, который еще мгновение назад был настоящим рестораном. Теперь Владимир вновь оказался в полном одиночестве – посередине пустой столовой, в которой не было на столе даже хлеба. Исчезли все запахи и звуки. Пропала и певица с официантом, и вся милейшая публика.

– Черт возьми, какая удобная вещь! – с усмешкой произнес он. – И готовить самому не надо. Все, так сказать, под боком. Я непременно наведаюсь в ваше распрекрасное заведение еще ни раз…

Владимир двинулся было к выходу, но вдруг вспомнил о том, что еще недавно творилось в его «похимостной лаборатории».

«Надо бы туда спуститься, – подумал он. – Да, ноги не несут. Нет, не стану, пожалуй. Думаю, что Виктор их всех утилизировал. В любом случае, они все наверняка издохли за это время и тиной болотной изошли. Они же ровно три дня всего-то и живут. Хотя, черт его знает, сколько времени я пробыл на берегу Глафирова моря, а потом и в Древнем Египте. Мне самому кажется, что прошла целая вечность, а тут может лишь минуты пробежали. А если так, и все мои кадавры еще не издохли? Или издохли, но смердят?»

Он подошел к плотной двери, ведущей в подвал, и тихонечко приоткрыл её. Из подвала ничем особо не пахло, кроме как касторкой, карболкой, йодом и колдовскими травами. Еще, как показалось Владимиру, оттуда чуточку пахло морскими водорослями и солью. Может, Виктор смыл все непотребства морской волной, как уже было однажды, подумал он. Это было бы благородно с его стороны. Кстати, и впредь, как я всю эту гадость стану выметать? Горохов всю мертвую нечисть хоронит у себя под яблонями и грушами. Может, и мне так же надо? Ладно, не буду о грустном. Как же не по душе мне все эти колдовские дела, с унынием думал он. Надо бы спуститься все-таки вниз, проверить, что там и к чему.

Он вознамерился было посетить свою «похимостную лабораторию», но отчего-то не пошел.

– А ну ее к шутам! – сказал он вслух и весело насвистывая, вышел во двор.

Он постоял немного на крыльце, всматриваясь в лавандовое поле, простирающееся за забором его дома почти до самого горизонта. Откуда-то из дальней части двора к нему притрусили обе его горгульи и виновато завиляли хвостиками.

– Здравствуйте, девочки! – с радостью приветствовал их Владимир. – Как вы тут без меня?

Горгульи отчего-то боялись поднять на него глаза. Они виновато опускали головы.

– Что это с вами? Уж, не заболели ли вы? Или обидел вас кто?

В ответ горгульи протяжно заскулили.

– Да, что с вами?!

И тут он вспомнил. Он вспомнил о том, как демон рассказал ему о кознях Лукерьи Потаповой и Овидия. О том, как она «Киса-киса, цыпа-цыпа» – прикормила его домашних стражниц рыбьими головами. А сама пробралась в дом и, перепутав все травы и прочие ингредиенты, напакостила ему так, что вместо молодцев прекрасных у Владимира вышли три немыслимых урода. Владимир нагнулся еще ближе к своим питомицам и почувствовал явственный аромат копченой рыбы.

– Эх, вы, титёхи. Даже правды утаить не умеете. Пахнет от вас так, что сразу ясно, кто виноват.

Горгульи стыдливо поглядывали на Владимира.

– Да, ладно вам. Я же не ругаю вас. С кем не бывает. Вы просто хотели кушать. Да, и ласки женской вам тоже, видно, не хватает.

Обе лохматые стражницы протяжно вздохнули.

– Ну-ну… Чего вы. Не кручиньтесь уж так. Я вам сейчас рыбки закажу.

Не успел он подумать, как из невидимого рога изобилья, будто подвешенного над двором нашего героя, вдруг посыпались копченые угри, сушеные лещи, воблы и прочая вяленая рыба. А после последовала живая форель, осетры и палтусы.

Горгульи аж поперхнулись от рыбного изобилия.

– Довольны? То-то же. Это вам не рыбьи головы. Все же хозяин вас кормит лучше.

Он почувствовал на своих руках и щеках мокрые языки любящих его непутёвых стражниц.

– Ладно-ладно. Кушайте на здоровье. А я пойду по делам.

* * *

Он вышел за ворота и остановился.

«Да, а с Лушкой, однако, надо что-то решать. Иначе она мне жизни здесь не даст. Так и будет пакостить за милую душу вместе с царским карлушей…»

Но, что же делать? Виктор советовал умаслить эту «прорву». Задобрить ее дарами. Что он там говорил? Что советовал ей подарить? Бриллианты? Нет, не думаю. Она в них никакого разумения не имеет. А что тогда? Меха? Нет, похоже. Чёрт, о чём же он говорил тогда?

Владимир медленно брел по дорожке в сторону дома соседа Кюхлера. Вскоре показался знакомый темно красный забор. Как только он поравнялся с высокой дверью, она неожиданно распахнулась, и на пороге нарисовался Генрих Францевич собственной персоной. Несмотря на теплый летний день,