Тьма египетская - Лана Ланитова

Была жаркая ночь. Я и вновь был первым ее мужчиной. Ей было больно, да. Она даже хныкала. Но тут же, еще жарче отдавалась мне. Отдавалась так, словно хотела снова и снова порваться на моем члене. Ах, простите меня за столь альковные подробности…»

– Говори, Родион, – сглотнув от волнения, произнес Булкин.

«И на простынях была кровь… И снова я принес таз с водой. И мыл ее сам, вновь сатанея от новых приступов похоти. И так прошла ночь.

И если в земном понимании ночь имеет свое короткое течение, то наша со Стешей ночь длилась очень долго. Так, если бы ночь эта была длиною в неделю или даже две.

А после начались новые сутки. В которых было много нежности и страсти. Крови уже не было. Мало того, теперь мне казалось, что эта маленькая женщина уже вполне себе привыкла к половым сношениям со взрослым мужчиной, ибо имела такие страстные порывы, какие не имеют даже многие женщины в летах. Словом она кончала бесконечное множество раз. Да, я развратничал. И наши ласки были столь же откровенны, что и при жизни. Или нет. Не столь. Они были на порядок сильнее, чем в жизни. Порою я впадал в беспамятство, а когда приходил в себя, то любовался ее жемчужными зубками и полуоткрытым свежим ртом. Густые рыжие волосы стелились волнами по подушке. Груди, нежные груди припухли от моих дерзких поцелуев. Она была вся измята, зацелована, залюблена до одури. Но все еще просила от меня любви. Она невинно раздвигала ноги и подставляла себя под меня. О, господи…

А днем, я как изысканный развратник, пытался играть в заботливого учителя. В моем сознании постоянно всплывало то обстоятельство, что пребывание столь юной нимфы в моем доме должно быть оправдано какими-то вполне себе рациональными и справедливыми целями. Что я не просто так нахожусь с ней в греховной плотской связи. Нет! Я все время искал себе оправдания и придумывал сговоры с собственной совестью. Я объяснял это тем, что должен обучить мою девочку грамоте, а так же подготовить к выпускным экзаменам. И я, безумно вожделея ее, заставлял садиться при мне ровно за «ученическую парту», коей служил мой письменный стол и заниматься чистописанием.

Да, господа, ваш покорный слуга является настоящим гурманом по части соблазнения юных нимфеток. Гурманом изысканным. Я заботливо поправлял на ней чулочки и расправлял ученическое платье – лямочки от белого передника. Кстати, эти самые чулочки, белье, туфельки и гимназическое платьице из тонкого зеленого камлота я нашел в собственном комоде. Там же лежала мягкая плётка и даже анальные пробки маленького размера, будто специально изготовленные для моей девочки. О, господи…»

Травин задохнулся.

– Должен ли я всё это рассказывать?

– Несомненно, – отозвался Владимир.

– Ну, хорошо…

«…Я, господа, читал ей диктант по русскому языку. Она писала его, старательно выводя буквы и, высунув от усердия розовый язычок. Она писала чистенько, почти без клякс, но делала слишком много ошибок. И тогда я наказывал ее. А она? Она вожделела это наказание. Сначала я подходил к ней сзади и, просунув руку за ворот, начинал мять ее девичьи груди. Она иногда вскрикивала от боли, а ее расплывчатые юные соски деревенели от непривычного и острого желания. А далее моя рука опускалась книзу. Я трогал ее нежное и горячее лоно. О, эта маленькая нимфа всегда была мокрой и скользкой. Я гладил и ласкал ее нежный, но выпуклый клитор, а она все шире раздвигала ножки, закатывая от желания глаза.

Но я сердился на нее из-за ошибок в письме, а потому заставлял наклоняться и приспускать панталончики. За одну ошибку я просто шлепал ее по розовой попке, а далее, когда моя девочка сделала уже три ошибки в диктанте, а вводил в ее девственную звездочку, сжатую от страха, анальные пробки. А после, не вынимая их, заставлял надеть штанишки, сесть за парту и продолжить чистописание. Моя девочка плохо соображала и вся пылала от страсти и искушения. Она делала в диктанте все больше ошибок. Тогда учитель наказывал ее сильнее – я удалял из нее эти каучуковые шарики и входил сам. Везде!

Боже, какое это было наслаждение – видеть ее покорность и слышать, как стон боли переходит в стоны безумного наслаждения. Она даже писалась на парту от перевозбуждения. И я нес ее в ванну и вновь мыл ее теплой водой с земляничным мылом.

Неискушенному человеку все эти изыски покажутся чем-то пустым. Но только не мне. Какое это наслаждение – намылить мылом девичий лобок. Промыть там каждую складочку, теребя клитор. И вместо мыльной пены вновь ощутить поток влажного секрета, струящегося из юной вагины.

А после ванны я вновь нес ее на постель.

Я был бесконечно счастлив. Я вколачивал в нее всю свою страсть, а она никак не иссякала, полыхая ярким пламенем в моих чреслах, и в самой душе. О, сколько же я испытывал безумной нежности, отеческой нежности к столь юному и невинному созданию. И в то же время я испытывал к этой маленькой женщине бездну мужской похоти, которую я никак не мог удовлетворить.

– Ты забеременеешь, – говорил я ей. – О, как же это сладко, трогать твой округливший животик и вновь просаживаться членом глубоко, до беременной матки. Наполняя тебя семенем – вновь и вновь.

– Пусть, – с улыбкой отвечала она. – Я все время тебя хочу. Я хочу умереть под тобой.

О, если бы я тогда знал, что ее слова о смерти будут такими пророческими.

И вновь я повторюсь, друзья. Время, проведенное с ней, текло для меня иначе. Много позже я понял, что был с ней ровно три дня. А тогда мне казалось, что мы живем вместе ни один месяц кряду. Ах, это чертовая относительность местного времени. Я никак не могу привыкнуть к его волнам, скачкам или полной остановке.

На утро третьего дня моя Стешенька отчего-то загрустила. Изменился будто цвет ее глаз. Они стали тусклее. Она плохо ела. Вернее, она совсем ничего не ела. Только пила. И делалась всё тише. Её нежный голос больше не звенел. Побледнела кожа, а волосы не блестели как ранее. Я обнимал и ласкал ее, как и прежде, но она отстранялась от меня и становилась безучастной.

– Стешенька, что с тобою, детка? – с тревогой спрашивал я.

– Не знаю, – бесстрастно отвечала она и отводила взгляд.

– Может, купить тебе конфет?

– Нет, я не хочу.

– А что же ты хочешь? Может, рыбы, икры или