Тьма египетская - Лана Ланитова

– Правильно, нельзя. И ты будешь пребывать в этом состоянии бесконечно долго. Так вот о познании… Ни в пространстве, ни во времени – для меня не существует запретов и границ. Мы будем с тобою вхожи всюду. И будем бывать именно в этой стране, над которой летим сейчас. Но будем чаще бывать тогда, когда все эти руины были вовсе не руинами. Я свожу тебя на настоящие гладиаторские бои, если ты только захочешь.

– Нет, – она покачала головой. – Я не люблю вида крови. Мне жалко этих людей. Жалко до слёз.

– О, я научу тебя смотреть на многое бесстрастно. Так, как смотрят зрители любой спектакль. Любое лицедейство. Знай, что все эти люди, что сражались в Колизее, были много раз «убиты», будучи в телах. А после колесо рождений их выводило вновь на ту же самую арену, дабы они вновь могли быть кем-то убиты. Лишь на потеху глумливой толпы. Некоторым из них везло – в новых воплощениях они уже не становились гладиаторами. И их не убивали на арене. Ну, и что с того? Зато их убивали как воинов на поле брани. Итог их коротких воплощений был один. Они рождаются, получают чувственный и духовный опыт, и вновь умирают. И этот процесс бесконечен.

Глафира с грустью внимала словам демона.

– Я слышал, как ты горевала о гибели ёлочки. И если бы я был до невозможности скучен и прозаичен, как твой супруг, то я не стал бы гибель этого деревца оправдывать какими-то высокими целями. Искать утилитарные оправдания. Нет. На его месте я бы просто сказал тебе о том, что маленькая и легкая душа этой ели тут же, после гибели, влетит в другое зеленое семечко, и прорастет весною новым побегом. Мудрый творец устроил все именно так.

– Вы подслушиваете наши разговоры?

– Не часто, – признался он. – Именно так я всё бы и объяснил, если бы был простым смертным. А чтобы сделал бы я сам? – улыбнулся он. – Вначале я оживил бы срубленное деревцо. Кроме него я оживил бы все пни в округе и воскресил бы всех убитых и замерзших зимой птиц. Всех убитых лесных животных. И ты своими глазами видела бы не смерть и тлен, а вечный триумф жизни. А гладиатор? Я показал бы тебе его новое тело. Как он родится у какой-нибудь рабыни или пейзанки. Будет снова расти, взрослеть и мужать. А после вновь уйдет на поле брани, чтобы погибнуть.

– Зачем тогда это всё? Разве не бессмысленна вся вереница возрождений, когда итог один?

– Нет, сударыня. Сие не бессмысленно, ибо за каждое свое воплощение душа постепенно обретает всё новый опыт. Это и есть – вечный замысел Творца. Хотя, мы, демоны, сие называем «Вечным спектаклем Творца». В котором участвует слишком много действующих лиц. Так к чему же их жалеть? Они истекут кровью и умрут, чтобы довольно быстро вновь воскреснуть для новых своих ролей.

– И все равно. Мне их жалко…

– Девочка моя, а вот за это я тебя и люблю, – он притянул ее к себе. – Вот за это я и выбрал тебя среди миллионов прочих душ. В этом-то и состоит моя самая главная дерзость – забрать у Творца одну из самых светлых жемчужин и присвоить ее себе, – демон расхохотался.

Она испуганно посмотрела на него.

– Я никогда не смог бы сделать и шагу в твою сторону, если бы, не бескрайнее море чувственности, таящееся в твоей душе. Только благодаря ей, ты вечно балансируешь на острой грани между светом и тьмой. Хотя, всё это – лишь объяснение для недалеких и консервативных судий двух миров. Они привыкли рассуждать о чувственности, как грубые пуритане, ханжи и невежды. Фарисейское племя жестокосердных глупцов, лишенных свободы самовыражения. Они, увы, присутствуют в обоих мирах. В проявленном и тонком. Они вхожи всюду. И всюду несут в пространство свои закостенелые догмы.

Демон нахмурился.

– Им невдомек, что тонкая и изысканная чувственность присуща лишь только развитым душам. И то, что эти крючкотворы от религии называют «Пороком», вовсе таковым и не является. Это лишь новые грани познания этого мира. Прекрасные грани. Осудить человека за чувственность, это все равно, что осудить музыканта за то, что его ухо слышит больший диапазон звуков, нежели простой смертный, или осудить художника за то, что он различает больше красок и тонов, нежели все остальные.

Глафира посмотрела на демона задумчивым взглядом фиалковых глаз и протяжно вздохнула.

Какое-то время оба летели молча.

– Сколько здесь старинных домов… – не выдержала первой она.

– Да, милая, здесь смешаны целые эпохи. А под нами сейчас Пантеон или «Храм всех богов». Он был построен еще во II веке до нашей эры. Долгие века под этой крышей совершались мессы во славу языческим богам. И лишь в VII веке здесь начали поклоняться Христу, – демон хмыкнул. – Как тебе, подобная смена пристрастий? Ничего не смущает?

– Меня?

– Прости милая, это был лишь риторический вопрос. Я задавал его самому себе. Как изменчивы взгляды рода людского. Еще вчера они поклоняются пантеону римских богов – Юпитеру, Марсу, Юноне, Весте, Церере и et cetera. А сегодня они с тем же рвением, но при иных, но похожих декорациях уже поклоняются сыну Божьему. Экая эклектика в подобострастии…

Глафира внимательно слушала демона, не в силах перечить его, как ей казалось, веским, порою ироничным, но мудрым доводам. Она летела чуть ниже, удерживаемая не столько его руками-крыльями, сколь той незримой силой, что связывала сейчас их в единое целое. И сила эта была слишком могущественна. Даже если бы Виктор убрал свою руку с ее талии, она все равно бы летела рядом, увлекаемая силой его, демонического притяжения.

Если бы вы, мои дорогие читатели, могли со стороны полюбоваться этим полетом, то в темном, полном звезд небе, вы увидели бы две фигуры – одну женскую, с развевающимися волосами, а, другую, напротив – мужскую сильную и стремительную. Нежно склоненную к женской. Они парили над землей, не прилагая никаких усилий. Так могут парить лишь легкие птицы, да еще развоплощенные души, которые летят над землей, презрев всю силу земного тяготения.

Порой Глафира не могла отвести своего пристального взгляда от его лица. Она с жадностью вбирала все черты его красивого лица. Временами это лицо становилось настолько похожим с лицом Владимира, что Глаша внутренне ахала, стараясь все сильнее прижаться к демону своим горячим телом. Ей так хотелось самой обнять и с нежностью расцеловать знакомое и родное лицо. Он тут же начинал улыбаться. И