Мой муж меня не заказывал - Лизирин

— И? — спросила я. — Будете сообщать милорду, что я передвинула кресло на полтора шага и оскорбила семейный портрет?

— Милорд, — сказал Грегор с той особой, выверенной вежливостью, которая у него заменяла мимику, — обычно сам замечает подобные вещи.

— Вот и чудесно. Значит, у нас всех будет маленькое развлечение к обеду.

На этом месте в дверях показалась Нора с корзиной свежего белья, замерла, увидела комнату и так искренне округлила глаза, что я чуть не расхохоталась.

— Миледи… — начала она.

— Дыши, Нора. Я не подожгла портьеры. Пока.

Нора быстро перевела взгляд на Грегора, потом на меня и, к её чести, собралась почти мгновенно.

— Очень… свежо, — выдавила она.

— Видишь? — сказала я, поворачиваясь к Грегору. — В доме уже есть люди, способные оценить перемены.

— Безусловно, миледи, — ответил он. — Вопрос лишь в том, надолго ли.

Господи, какой же он сухой. Если бы сарказм можно было сушить и прессовать, из него бы делали вот таких дворецких.

Грегор поклонился и вышел, а Нора, подождав, пока дверь закроется, всё-таки шёпотом спросила:

— Вы правда сами всё это передвинули?

— А ты думаешь, в меня ночью вселился особенно деятельный дух уюта?

Она прикусила губу, пряча улыбку.

— Просто… вы раньше не любили, когда что-то менялось.

— А теперь, — сказала я, подойдя к окну, — я обнаружила в себе странную тягу к переменам. Шокирующе, правда?

Нора поставила корзину на кресло и огляделась ещё раз. И вот теперь, без свидетелей, позволила себе сказать чуть честнее:

— Так лучше.

Я повернулась к ней.

— Правда?

— Комната стала… живой. Простите.

— Не извиняйся. Для этой комнаты «живой» уже почти революция.

Я подошла к вазе на каминной полке.

В ней торчали какие-то бледные, слишком правильные цветы, явно выбранные по принципу «дорого и неопасно».

— Нет, — сказала я. — Этого недостаточно.

— Чего именно, миледи?

— Цветов. Настоящих. Не этих приличных заложников дворцового вкуса. Мне нужно что-то живое, с запахом, с листьями, с характером. И желательно, чтобы они не выглядели так, будто перед смертью успели получить одобрение двора.

Нора моргнула.

— Я могу велеть принести.

— Можешь. Но тогда это будут снова не те цветы. Покажешь мне сад.

На этот раз её удивление было искренним.

— Сейчас?

— А что, в этом доме прогулки разрешены только по великому указу?

— Нет, миледи, но…

— Вот и отлично. Идём. Если уж за мной следят, пусть хотя бы не скучают.

Нора замялась, но спорить не стала.

Через несколько минут мы уже шли по задней галерее к саду. Морр, разумеется, следовал рядом, как будто я была не хозяйкой дома, а подозрительным предметом, который нельзя выпускать из поля зрения.

Замок снаружи оказался ещё красивее, чем изнутри.

Светлый камень стен, острые крыши, высокие окна, террасы, увитые зеленью, широкие лестницы, по которым хотелось не просто спускаться, а драматично уходить в новую жизнь. Воздух пах влажной землёй, молодой листвой и чем-то пряным, неуловимым, будто сам сад дышал глубже, чем следовало обычному саду.

Он был большим.

Не декоративным.

Живым.

Слева тянулись аккуратные дорожки с низкими кустами, справа густели деревья, дальше виднелись цветники, арки, каменные скамьи и узкий пруд, над которым дрожал свет. Всё это, конечно, было ухоженным до неприличия, но уже не таким мёртвым, как спальня Изель. Здесь хотя бы что-то росло не для чужого взгляда, а просто потому что хотело жить.

— Красиво, — тихо сказала я.

— Миледи редко бывала здесь раньше, — заметила Нора.

— Прежняя я много потеряла.

Очень дипломатично. Сама собой горжусь.

Мы свернули к дальним клумбам, и именно там я увидела его.

Садовник.

Не старик, как почему-то хочется ожидать от садовника в большом доме, а мужчина лет тридцати пяти, может, чуть старше, высокий, крепкий, загорелый, с тёмными волосами, собранными сзади кожаным шнурком, и лицом человека, который не нуждается в лишних словах. На нём была простая тёмная рубаха с закатанными рукавами, жилет и перчатки, испачканные землёй. Он стоял, присев на корточки у розовых кустов, и что-то подрезал тонким ножом с таким вниманием, будто это была не работа, а личный разговор с каждым стеблем.

Когда мы подошли ближе, он поднялся.

В его взгляде не было ни суеты, ни почтительного трепета, ни раздражения. Только спокойное любопытство. И это мне понравилось почти сразу.

— Миледи, — произнёс он, склоняя голову.

— Ты садовник? — спросила я.

— Тарн, миледи. Главный садовник.

Тарн. Хорошо. Звучит как человек, который не будет улыбаться просто потому, что от него этого ждут.

— Прекрасно, Тарн. Тогда у меня к тебе серьёзный и, возможно, судьбоносный вопрос.

Нора кашлянула, явно не уверенная, к чему я клоню.

Тарн же просто ждал.

— Какие у вас здесь самые упрямые цветы?

На секунду в его глазах мелькнуло нечто вроде удивления.

Потом — что-то очень похожее на скрытую усмешку.

— Упрямые, миледи?

— Да. Не самые дорогие. Не самые редкие. Не самые «подходящие для леди». А именно упрямые. Те, которые живут не потому, что их холят, а потому что сами так решили.

Он выдержал короткую паузу.

— Северные лилии, — сказал наконец. — И дикий шиповник у дальней стены. Но шиповник в комнаты обычно не ставят.

— Почему?

— Колючий.

— Идеально.

Нора посмотрела на меня так, будто впервые всерьёз допустила мысль, что удар головой повлиял не только на память, но и на весь жизненный вектор.

— Миледи, шиповник…

— Нора, дорогая, — сказала я мягко, — если уж моя спальня пережила портрет Диона у кровати, она переживёт и немного характера в вазе.

Тарн молчал, но я уже видела: ему весело. Не явно. Не по-мальчишески. А так, как бывает весело взрослому человеку, когда он неожиданно слышит от аристократки не привычную ерунду, а что-то человеческое.

— Покажешь? — спросила я.

Он кивнул и пошёл впереди, не слишком быстро, но и не как человек, который привык вести дам только по нарисованным маршрутам.

Мы прошли глубже в сад.

Там было тише. Меньше вылизанной красоты, больше настоящей зелени. Пахло землёй, молодой травой, солнцем на листьях и водой. Где-то в ветвях кричала птица. Ветер шевелил пряди у висков, и я вдруг почувствовала странную, почти детскую радость — просто от того, что иду, дышу.

— Вы раньше не любили эту часть сада, — сказал Тарн, когда