Мой муж меня не заказывал - Лизирин

Я остановилась и подняла её.

— Что-то не так, миледи? — спросила Нора.

— Нет, — ответила я спокойно, сжимая пуговицу в ладони. — Просто думаю.

Это тоже было правдой.

Потому что впервые за всё это время я почувствовала не растерянность, не раздражение и даже не страх.

Настоящий интерес.

Холодный, цепкий, почти весёлый.

Ну что ж, Изель. Похоже, ты перед уходом всё-таки оставила мне не только мужа с отвратительным характером, но и хорошую загадку.

Глава 5

Глава 5

К вечеру я окончательно поняла одну простую, очень полезную и почему-то удивительно освобождающую вещь: осторожность в моём положении, конечно, красива как концепция, но на практике она имела один существенный недостаток — совершенно не приносила удовольствия.

Я стояла посреди спальни Изель, босиком на прохладном паркете, и смотрела на комнату так, как люди обычно смотрят на чужую идеально обставленную жизнь, в которую их зачем-то насильно поселили.

Комната была безупречна.

Настолько безупречна, что хотелось что-нибудь испортить из чисто моральных соображений.

Нет, не вульгарно. Не со скандалом. Не размахивая подсвечником и не устраивая истерику, как, вероятно, ожидали бы от прежней хозяйки этого тела. Куда тоньше.

Я медленно прошлась вдоль стены, провела пальцами по резной спинке кресла, остановилась у окна и снова огляделась.

Слишком много серебра.

Слишком много выверенной нежности.

Слишком много предметов, которые не жили, а демонстрировали вкус. Комната Изель не выглядела местом, где спят, плачут, читают, злятся или дышат. Она выглядела местом, где красиво лежат, красиво страдают и очень надеются, что их в этот момент кто-нибудь увидит.

Нет, дорогая, так не пойдёт. Я тут, между прочим, жить собираюсь. А не изображать из себя натюрморт с травмой привязанности.

Морр, сидевший на подоконнике, лениво следил за мной зелёными глазами.

Ты собираешься совершить что-то утомительное?

Я собираюсь совершить что-то терапевтическое.

Это почти одно и то же.

Я остановилась у маленького столика возле кровати.

Портрет Диона всё ещё стоял там, как личное оскорбление женскому достоинству, семейному покою и здравому смыслу. В утреннем свете он казался ещё более раздражающим. Художник, конечно, был гениален, чтоб ему и дальше писать только чужие беды. Дион на портрете был красив ровно настолько, чтобы женщины теряли рассудок, а сам он — терпение.

Я взяла раму двумя руками.

Подержала.

Посмотрела.

— Ну нет, милый, — пробормотала я. — Смотреть на тебя с кровати — это уже перебор даже для меня.

И убрала портрет на дальнюю каминную полку, повернув слегка в сторону. Не лицом к стене, нет. Это было бы слишком демонстративно. Слишком по-подростковому. А вот так — в сторону, как будто он сам решил отвернуться от семейной жизни, — было куда изящнее.

Мелочно, отозвался Морр.

Зато приятно.

Вот за это я тебя и терплю.

Дальше стало проще.

Я сдвинула одно кресло от окна ближе к камину, второе, наоборот, передвинула к свету. Переставила низкий столик так, чтобы у него наконец появился смысл, а не просто декоративное присутствие. Убрала с кровати половину подушек, потому что я не собиралась каждый вечер вести переговоры с текстилем за право лечь. Переложила шкатулки с украшениями в ящик, оставив на виду только гребень, зеркало и одну небольшую вазу.

А потом увидела на полу длинную полосу свободного пространства между кроватью и окном.

И замерла.

Тело отозвалось раньше мысли.

Плечи выровнялись.

Подбородок чуть поднялся.

Я медленно шагнула вперёд, почувствовала, как стопа касается пола — мягко, точно, с тем самым знакомым контролем, который сидел во мне глубже памяти, глубже логики, глубже даже страха.

Балет не был просто занятием. Он был языком, на котором тело разговаривает само с собой, когда слова уже бесполезны.

Я поднялась на полупальцы, легко, без усилия, будто это чужое тело давно ждало, чтобы его наконец кто-то начал использовать по делу, а не только заворачивать в шелка. Поворот. Мягкий перенос веса. Руки сами нашли линию. Вторая позиция, движение, ещё одно. Без музыки, без зеркального зала, без станка, без сцены — но с тем редким чувством, когда внутри тебя внезапно всё становится на место.

Я не танцевала по-настоящему.

Я дышала.

И на секунду мне стало так спокойно, что захотелось рассмеяться.

А ты, оказывается, умеешь выглядеть как разумное существо, сухо заметил Морр.

Спасибо, Пушок. Твоё признание для меня очень важно.

Я бы на твоём месте не злоупотреблял удачей.

Я закончила движение и замерла, глядя на своё отражение в высоком зеркале у стены.

Вот так.

Вот такой я понимала себя лучше.

Не в кружеве, не среди духов, не под взглядом портрета, не в роли кого-то, кто слишком долго выпрашивал любовь у человека, который и не думал её давать. А в этом — в оси, в балансе, в точности.

И именно в этот момент дверь открылась.

Я не подпрыгнула.

Слава богу, балет всё-таки учит не только красивым движениям, но и сохранению лица в критических ситуациях.

На пороге стоял Грегор.

Разумеется.

Кто же ещё мог явиться в такую секунду, как не человек, которому сама судьба выдала должность личного свидетеля чужих неудобных моментов.

Он остановился на пороге, окинул комнату взглядом, потом меня — босую, в простой дневной юбке и лёгкой блузе, стоящую посреди переставленной спальни в позе, которая для нормального человека выглядела бы странно, а для бывшей балерины — как почти религиозный жест.

Его лицо не изменилось.

И от этого стало ещё веселее.

— Миледи, — произнёс он безупречно ровно. — Я должен был предупредить о приходе портных, но, как вижу, выбрал не самый… обычный момент.

Я медленно опустила руки.

— Выбирайте слова смелее, Грегор. Я уже пережила падение с лестницы, завтрак с мужем и собственную спальню. Ваше «необычный» меня не ранит.

Он перевёл взгляд на переставленные кресла, на исчезнувшие подушки, на убранные безделушки и, конечно, на пустующее место у кровати, где раньше стоял портрет Диона.

О.

Вот это он заметил особенно.

Как же прекрасно.

— Вы решили освежить обстановку? — спросил он.

— Я решила, что если уж мне суждено лежать здесь с мигренью и подозрениями, то хотя бы без того, чтобы милорд смотрел на меня даже с прикроватного столика.

Грегор молчал ровно столько, сколько нужно, чтобы ответ не показался слишком быстрым.

— Понимаю, миледи.

Врёт. Ничего ты не понимаешь.