Мой муж меня не заказывал - Лизирин

Я опустила взгляд на шиповник, потом снова посмотрела на него.

— Ошибаетесь. Я избавилась только от того, что мне мешало.

Он медленно прикрыл дверь.

И остался стоять, не подходя ближе.

У Диона вообще была потрясающая способность заполнять собой пространство, почти не двигаясь. Обычные люди для давления повышают голос, приближаются, делают резкие жесты. Он же просто смотрел так, будто весь воздух в комнате теперь тоже подчинён ему.

Какой же он утомительно красивый, подумала я. Честное слово, это уже почти нечестно. Такой взгляд надо лицензировать.

— Вы изменили комнату, — произнёс он.

— Как хорошо, что у нас обоих зрение в порядке.

— И убрали мой портрет.

— Не убрала. Переставила. Не надо преувеличивать степень драмы, милорд.

Он чуть склонил голову.

— Драма, как мне казалось, всегда была вашей сильной стороной.

— Видимо, вчера я ударилась именно о неё.

На это он не ответил сразу.

Сделал несколько шагов вперёд, останавливаясь у стола, где стояла ваза. Взял одну ветку шиповника двумя пальцами, почти не касаясь шипов, и на секунду задержал взгляд на тонких бледно-розовых цветках.

— Любопытный выбор.

— Они хотя бы не притворяются безобидными.

— Вы теперь цените честность?

— А вы спрашиваете разрешения, прежде чем войти в спальню?

На этот раз в его глазах мелькнуло что-то живое.

Не улыбка. Даже не тень её.

Скорее очень краткое, очень сдержанное признание того, что его собеседник хотя бы не скучен.

Он отпустил ветку.

— Я пришёл не затем, чтобы обсуждать цветы.

— Какая жалость. А я уже почти почувствовала между нами новый уровень доверия.

Дион наконец посмотрел мне прямо в лицо.

— Вы действительно решили, что я поверю в это внезапное превращение?

Вот оно.

Хорошо.

Значит, не будем делать вид, будто он зашёл просто проверить шторы.

Я облокотилась на спинку кресла, не садясь, и кивнула.

— В какое именно?

— В то, что вчерашний удар головой вдруг сделал из вас другого человека.

Ах вот оно что. Ну здравствуй, официальный допрос с элементами семейного разочарования.

— А вы уверены, что знаете, каким человеком я была? — спросила я спокойно.

— К сожалению, да.

— Смелое заявление.

— Основанное на фактах.

Я выпрямилась.

— И какие же факты вас так вдохновили?

Дион посмотрел на меня с тем самым холодным терпением, которое бывает у людей, давно привыкших иметь дело с глупостью, интригами и чужими истериками, но всё ещё не научившихся получать от этого удовольствие.

— Вы добивались внимания любыми доступными способами. Не принимали отказов. Не различали упрямство и унижение. Не умели остановиться, когда стоило. И, как показал наш брак, были готовы перейти границу, если это приближало вас к желаемому.

Он говорил спокойно.

Без ярости.

Без злости.

И именно от этого слова били куда точнее. Не потому, что были громкими, а потому, что были давно продуманы.

Я выдержала паузу.

— Стало быть, в вашей голове всё очень стройно, — сказала я. — Я вела себя как навязчивая катастрофа, потом ударилась о пол, проснулась и решила: а не попробовать ли мне новый образ? Менее жалкий, более загадочный. Чтобы вы, поражённый переменой, вдруг однажды сами ко мне подошли. Так?

Он не отвёл взгляда.

— Это выглядит вероятнее, чем все остальные варианты.

Я невольно усмехнулась.

Не зло. Не устало. Почти искренне.

— Вы действительно считаете, что всё это делается ради вас?

Тишина стала ощутимой.

Дион чуть сузил глаза.

Вот.

Попала.

Не потому, что он обиделся. Нет. Дион де Кассель, подозреваю, в принципе не тратил время на такие мелкие, простые чувства. Но потому, что в этой фразе было то, чего он, кажется, не ожидал.

Отсутствие игры.

Отсутствие мольбы.

Отсутствие скрытого «ну посмотри на меня».

Простое, ровное, почти удивлённое непонимание.

— Признаться, — продолжила я, — в последние два дня я слишком занята тем, чтобы не сойти с ума от вашего дома, вашей репутации, ваших людей и крайне бодрой попытки моего тела умереть, чтобы выстраивать многоходовки ради мужского внимания. Особенно вашего.

— Моего особенно? — переспросил он.

— Вы слишком утомительны даже как объект стратегии.

Морр в кресле мысленно фыркнул.

Смело. И, что приятно, почти правда.

Почти?

Если бы он был уродлив, ты бы раздражалась меньше.

Замолчи.

Дион сделал ещё шаг ближе.

Между нами осталось уже не так много воздуха.

Слишком мало, чтобы делать вид, будто разговор ни о чём.

— Вы забываете одну вещь, Изель, — произнёс он негромко. — Мне уже приходилось видеть, на что вы готовы, когда не получаете желаемого.

Я подняла голову.

— А вы, милорд, забываете другую. Люди не обязаны вечно соответствовать вашей версии их прошлого.

— Некоторые — обязаны, если хотят, чтобы им верили.

— Так вы хотите мне верить? Как мило.

Он смотрел на меня долго.

Почти неподвижно.

В этом человеке вообще было что-то пугающе звериное именно в моменты полной неподвижности. Как у хищника, который ещё не решил, прыгать или просто продолжать наблюдать, пока жертва сама не выдаст слабое место.

— Я не верю ни одному вашему изменению, — сказал он наконец.

Вот.

Очень хорошо.

Я почти ждала этой фразы. И потому ответила сразу:

— И не надо.

Он моргнул. Совсем едва заметно.

Но я увидела.

О. А вот это ему не понравилось. Он хотел сопротивление, оправдания, игру, хоть что-нибудь привычное. А получил дверью по логике.

— Простите? — произнёс он.

— Не надо мне верить, — повторила я спокойно. — Следите, проверяйте, делайте выводы, если вам от этого легче дышится. Но не надо вести себя так, будто ваше недоверие должно меня как-то потрясти. Я не прошу у вас ни расположения, ни сочувствия, ни права начать всё сначала. И, уж точно, не пытаюсь заставить вас смотреть на меня иначе.

— Это должно меня успокоить?

— Нет. Это должно вас утомить меньше.

Он усмехнулся. Очень слабо.

Но это была усмешка. Первая настоящая, кажется.

Холодная, почти безрадостная, но живая.

— Вы научились говорить разумные вещи.

— Возможно, рядом с вами у меня нет выбора.

— Выбор у вас был всегда.

Я склонила голову, рассматривая его.

— Забавно слышать это от человека, который до сих пор разговаривает со мной так, будто я уже признана виновной, просто суд затянулся.

— А